Младший из братьев Бурлюков: Николай Бурлюк — футурист

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фон­да № 25-18-00764, https://rscf.ru/project/25-18-00764/; Русская христианская гуманитарная академия имени Ф. М. Достоевского.

Николай Бурлюк (1890–1920) принадлежит к известному на рубеже ХIХ–ХХ веков много­численному семейству художников и поэтов, активных деятелей авангардного движения Серебряного века, едва ли не самых радикальных представителей группы «Гилея», будетлян-кубофутуристов. Однако если о старших представителях «бурлючьего племени» Давиде, Владимире и Людмиле знают довольно много, их живописное и поэтическое творчество достаточно хорошо исследовано [Альфонсов 1999; Богданова 2025; Красицкий 2002; Dreier 1944; Gold 1944 и др.], не только наследие, но и имя Николая Бурлюка известно значительно меньше, упоминания о нем точечны, буквально единичны [Богданов 2026; Богданова 2026; Красицкий 2002; Крусанов 2001].

Между тем начиная с 1910-х годов, с момента приезда с юга России на учебу в Петербург (1909), Николай числился во всех поэтических сборниках гилейцев-футуристов, выступал с теоретическими докладами на футуристических диспутах и со стихами — на в творческих поэтических вечерах, принимал деятельное участие в подготовке и про­ведении художественных выставок, хотя сам изобразительным искусством не занимался. Будучи поэтом, в период расцвета своей творческой деятельности, приходящийся на 1910–1915 годы, он не пропустил ни одного коллективного сборника или альманаха гилейцев, но персонального поэтического сборника не подготовил. На фоне громких и решительных старших братьев Николай уже современниками признавался «тишайшим» [Чуковский 1914; Лившиц 1933; Матюшин 2009 и др.], кажется, мало похожим на этих яростных футури­стических лидеров. Образцы его поэзии расценивались современниками как «бледноватые» и «негромкие», а манера — как «старинная» и «скудная» [Чуковский 1914: 146–147], очень традиционная и не авангардная.

Между тем поэт В. Шершеневич справедливо отозвался о Н. Бурлюке: «Но можно ли было с фамилией Бурлюк не быть причтенным к отряду футуристов?!» [Шерше­невич 1990: 540]. И в этой связи возникает вопрос: «посторонний» среди будетлян, был ли Николай на деле футуристом или его связь с новой литературой ограничивалась лишь семейными связями? Был ли он причтен к футуризму случайно?

Если впервые обратиться к его стихам, то складывается впечатление, что зона творческого поиска поэта действительно весьма традиционна: никакие радикальные приемы не ломают композиционное строение и формы его стихотворений, ни крученовско-хлебниковской зауми, ни решительной лозунговой пропаганды, как у В. Маяковского, в его поэзии не найти. Действительно, хочется довериться Чуковскому, согласиться, что Николай был «самый целомудренный изо всех футуристов», и вместе с критиком посокрушаться: «Грустно видеть, как этот кротчайший поэт напяливает на себя футуризм, который только мешает излиться его скромной, глубокой душе» [Чуковский 1914: 146–147].

При предварительном знакомстве с поэтическим творчеством Бурлюка самыми запо­ми­нающимися текстами могут показаться «Стансы», «Наездница», «С легким вздохом тихим шагом…», «Panta Rei», «Бабочки в колодце», то есть те стихи и строки, которые не демон­стрируют футуристического поиска и экспериментов, но органично встраиваются в клас­сическую традицию русской поэзии, более того — включают в себя некий элемент сенти­ментальности и романтизма, «какую-то застенчивую жалобу, какое-то несмелое роптание» [Чуковский 1914: 147].

Между тем в любом перечислительном ряду первых русских футуристов Николай Бурлюк хоть и мало выделяется на фоне Давида или Владимира, но его имя присутствует среди прочих будетлян с регулярной обязательностью. Потому настает время разобраться, можно ли без оговорок числить Николая среди практиков-футуристов, использовал ли он как поэт футуристические приемы и подходы, работал ли в рамках авангардной поэтики будетлян-гилейцев?

В современной критической литературе встраивание имени Николая Бурлюка в ряды футуристов малоубедительно аргументируется наличием в его стихах приемов слово­творчества, использованием окказиональных неологизмов [Альфонсов 1999; Красицкий 2002; Деменок 2012; Dreier 1944; Gold 1944]. При обращении к его текстам становится очевидно, что подобный аргумент поверхностен и слаб: в отличие от В. Хлебникова или А. Крученых поэт Н. Бурлюк не создает новых звуко-слов (типа дыр бул щыл), но, как правило, ограничивается грамматическими производными, то есть использует те новые структуры, которые легко прочитываются и понимание которых опирается на корневые морфемы исходных лексем. Например, не раз использованные Бурлюком словоформы: девий вместо девичий, меж древий — вместо между деревьев. Или, к примеру, в стихотворении «Бабочки в колодце»: заплесневший, гнильный, неудержный…

Там, в тишине подземной глади
И сруба заплесневших бревен,
Их смерти верный путь бескровен
Тонуть во тьме ночных исчадий.
Напрасно в отраженьи звездном
Трепещут крылья непосильно
И воздымают воздух гнильный
Своим биеньем слишком поздно.
Их лижет холод неудержный
Под опрокинутым эдемом, —
Здесь безнадежность — некий демон,
Как и они, давно отвергнутый.

Как видно, поэт не отходит от семантического значения исходных словесных корней и их узнаваемости, видоизмененные формы не отвлекают от создаваемой им поэтической картины стиха — то есть радикализма, присущего футуризму, в его словотворчестве нет.

Среди приемов Бурлюка критиками называется и звукопись — аллитерация и ассонанс, созвучие гласных и согласных. Действительно, звукопись широко используется поэтом, но и в ней ожидаемой от футуризма звуковой агрессии нет, его ассонансы и аллитерации гармоничны и музыкальны, они передают те природные звуки, которые привлекли внимание лирического субъекта: «Ровен рокот колеса«, «Приветы ветреной весны», «Я мальчик маленький — не  Получить доступ