Не пропустите новый номер Подписаться
№5, 2014/Литературная жизнь

«Мировая литература» и Россия

Литературная карта России

Энн ЛАУНСБЕРИ

«МИРОВАЯ ЛИТЕРАТУРА» И РОССИЯ

Книга Паскаль Казановы «Мировая республика литературы»[1] — одно из наиболее авторитетных исследований, посвященных феномену мировой литературы. Во многих отношениях работа Казановы не безупречна — со времени первой публикации в 1999 году на французском языке она неоднократно подвергалась основательной критике, в частности за то, что в ней обойдены вниманием многочисленные специальные работы, посвященные исследованию постколониальных межнациональных литературных процессов. Но вот что осталось вне поля зрения критики, так это то, что в «Мировой республике литературы» напрочь отсутствует русская литература. Отчего же России не нашлось места в научном описании мировой литературы, которое породило в Европе и Северной Америке дискуссию, растянувшуюся на десятилетие? Или — если поставить вопрос напрямую — почему Россия должна быть изъята из системы, сконструированной Казановой?

Надо полагать, любое исследование мировой литературы должно естественным образом включать русскую литературу, ибо кто, как не великие русские писатели XIX и XX столетий, представляет «мировую литературу» — а именно этой эпохе Казанова уделяет наибольшее внимание. В самом деле, выдающихся русских романистов можно назвать предшественниками Рушди и других крупных, сложных «гибридных» авторов, большей частью писателей-мужчин, — всех тех гениев, что венчают современный литературный Олимп[2]. Однако за исключением отдельных ссылок Россия в «Мировой республике литературы» не фигурирует вовсе. Вряд ли стоит расценивать подобное умолчание как простое недоразумение. Забыть включить Достоевского в «мировую литературу» — не слишком ли для случайной оплошности? Попробуем разобраться, по каким причинам всякое включение России в систему разрушает стройность и целостность последней.

Возможное объяснение кроется в следующем: территориальная символика России зиждется на бинарной оппозиции столица/провинция, которая издавна формировала специфическую образность российского пространства. Казанова выстраивает систему, которая ставит писателей и национальные литературные традиции перед выбором — попасть либо в космополиты, либо в провинциалы. Но, согласитесь, в русской культуре эти категории имеют несколько иной смысл, нежели в других культурах. Оппозиция космополит/провинциал (в трактовке Казановы) должна, казалось бы, соответствовать русской оппозиции столица / провинция; на самом же деле провинция в русской традиции наполнена более сложными и многообразными смыслами, чем la province во французском языке или periphery в английском. Эта сложность и неоднозначность — причина того, почему русская литература не вписывается в контекст системы, предложенной Казановой, и почему русская литература так или иначе противопоставляется литературной карте мира, ориентированной на Париж в качестве центра.

В русском языке под провинцией подразумеваются удаленные от границ, лишенные экзотики, «почвенные» топосы, символически противостоящие Петербургу и Москве, — безымянные города N, привычно предстающие в литературе лишенными жизни и смысла. Однако, невзирая на бессмысленность этих неведомо где расположенных мест, писатели вновь и вновь возвращаются к ним, и это настойчивое внимание к провинции отражает, очевидно, потребность осознать суть периферийности и «провинциальности» России как таковой. Дело усугубляется тем, что российские столицы в их стремлении подражать Западу могут оказаться не менее провинциальными, чем собственно провинция, в сравнении с подлинным центром, то есть с Европой. Если так, то провинция привлекает и отталкивает не потому, что сильно отличается от столиц, а потому, что схожа с ними — своей провинциальностью, отсталостью, подражательностью. Писать о провинции значит исследовать саму российскую идентичность.

Существительное провинция проникло в русский язык из польского с реформами Петра Великого — периодом формирования территориального и административного единства империи. При Екатерине с очередной волной реформ появляется новое слово для обозначения территориально-административных единиц — губерния3. Слова губерния и провинция употреблялись как синонимы на протяжении XIX века, но постепенно слово провинция, утратив прямое значение административной единицы и части государства, обрело оценочные характеристики — стало обозначать не-столицу, воплощенное отсутствие. Слово существовало как некая «фантомная» категория и, не имея конкретного референта, обрастало разнообразными культурными смыслами. Продолжая бытовать, оно накапливало ассоциации и дополнительные значения. Именно в силу этой «семантической мобильности» русская провинция отличается от прочих провинций и периферий[4].

В литературе провинция приобретает символическое значение уже в первые десятилетия XIX века, когда писатели начинают изображать провинцию как невыразительное, лишенное характерных черт пустое пространство, как череду подчеркнуто безымянных мест (город N). Это не просто скучно однообразная, погрязшая в обывательщине, пошлости и мещанстве отсталая провинция в духе Бальзака. Это средоточие непостижимо таинственного культурного и духовного вакуума. Такое представление о провинции оказалось поразительно устойчивым и в дальнейшем обнаруживалось у Тургенева, Достоевского, Чехова, Сологуба. Так, например, в «Бесах» (спустя три десятилетия после «Мертвых душ») провинция предстает как очередной город без имени, еще одно безымянное безликое место, неотличимое от других провинциальных городов[5]. В литературе провинциальность стала неким атрибутом, метафизическим знаком, хотя и имеющим обозримые географические очертания. Русская провинция, как она изображается в литературе, есть не просто нечто отсталое, нет, она скорее пребывает в неопределенном времени, своей темпоральностью бросая вызов любой центростремительной системе, подобной той, что мыслит Казанова.

Анализируя взаимоотношения между центрами и периферией, необходимо понять, как эти отношения обусловливают представления о времени, формируют культурную иерархию «высокого» и «низкого», передового и отсталого и т. п. Казанова об этом и пишет: в «Мировой республике литературы» Париж трактуется одновременно как бесспорная литературная столица мира и как центр литературного авангарда. Казанова утверждает, что культурное превосходство Франции вело к делению высокой культуры на истинно французскую, на то, что освящено французской традицией, и на все остальное.

Автор монографии приводит обширную подборку высказываний, в которых писатели из «не-центра» сокрушаются по поводу своей периферийности, второстепенности и преклоняют колена перед «властью Парижа»[6]. Например, франко-швейцарский литератор Родольф Тепфер писал в 1830-е годы о том, что если человек «хочет прославиться, пусть прихватывает свой талантишко и отправляется в Париж, там сидят столичные эксперты, он покажет все, на что способен, заплатит денежки, и они смастерят ему славу, а столичную славу в любой провинции примут с распростертыми объятиями» (с. 146). Сербский писатель Данило Киш повторил приблизительно то же самое полтора века спустя: «Чтобы начать существовать, нужно пройти через Париж» (с. 149). Можно процитировать здесь довольно скандальное эссе Милана Кундеры, опубликованное в журнале «Нью-Йоркер», где он утверждал, что польскому писателю необходимо знать французскую литературу, в то время как французскому писателю не обязательно знать польскую — просто потому, что «французский писатель — носитель культуры, которая вмещает в большей или меньшей степени все богатство и разнообразие, все стадии развития мировой культуры»[7].

Позиция Казановы сродни настроениям интеллектуалов-космополитов, лишившихся корней, — на память приходят в первую очередь Набоков, Бродский, Т. С. Элиот, — которые более всего стремились к универсальности, желая возвыситься над сугубо почвенным и своеобразным. Они часто настаивают на том, что подлинное искусство прежде всего отличается универсальностью, что вполне соответствует представлению Казановы о Франции, которой дано возвышаться над любой самобытностью в силу занимаемой ею центральной позиции. Кундере наверняка пришлись бы по нраву соображения, цитируемые Казановой, наподобие высказывания Валери Ларбо: «Каждый французский писатель интернационален, он поэт или прозаик для всей Европы <...> Все «национальное» нелепо, устарело и пошло патриотично» (с. 101). Гарольд Розенберг писал, что «именно потому, что искусство в Париже вненационально, национальное искусство каждой нации утверждает себя в Париже» (с. 38).

Внимание Казановы сосредоточено помимо Франции в основном на «малых странах» (по ее определению) либо на странах, удаленных от центра, с колониальным статусом, и потому также причисляемых к «малым»[8].

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2014

Цитировать

Лаунсбери, Э. «Мировая литература» и Россия / Э. Лаунсбери // Вопросы литературы. - 2014 - №5. - C. 9-24
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке