№12, 1972/Обзоры и рецензии

Когда виден автор

Л. Антопольский, У очага поэзии. Очерк творчества Расула Гамзатова, «Советский писатель», М. 1972, 312 стр.

Критик Лев Антопольский посвятил свою первую книгу творчеству Расула Гамзатова. И хотя о поэзии этого популярнейшего писателя уже существует обильная литература – от все умножавшегося с годами потока рецензий до более обстоятельных исследований и даже монографий, – сделанное автором новой книги – не просто очередная строка в длиннейшем библиографическом списке.

Л. Антопольский дал своей работе привычное жанровое обозначение «очерк творчества», но, по правде говоря, многие ее страницы настолько насыщены разнообразным материалом о родине поэта – Дагестане, что на ум приходит несколько расширительное определение: очерк истории культуры народа, взрастившего Гамзатова.

И что особенно важно – перед нами не просто пресловутый «исторический фон», до сих пор еще часто остающийся в некоторых сочинениях пассивным по отношению к «основному» повествованию, а исследование реальной почвы творчества поэта. Критик обнаруживает здесь привлекательную самостоятельность мышления. Вместо привычного порицания «косных патриархальных адатов» критик стремится понять причины их возникновения и, так сказать, первоначальный механизм их действия. Он справедливо замечает, что «оценить отдельно любой закон (даже самый «дурной»), выхватывая его из системы и созерцая его уродство или достоинство, – невозможно; это ложный, внеисторический прием» (стр. 19). И впоследствии, вновь касаясь этого вопроса, напоминает слова Энгельса о «заботе древних ассоциаций об общем благе членов общества»1. Другой вопрос, – и это тоже отчетливо показано в книге, – что в ходе исторического развития адаты постепенно утратили «право на существование» и превратились в препятствие на пути раскрепощения народных сил.

Обращаясь к самому творчеству «героя» своего очерка, автор и здесь свободен от эмпирического крохоборчества и той ученической, «аспирантской дотошности» (как выразился однажды А. Твардовский, не сумев одолеть посвященную ему книгу), которая не в силах отделить главное от второстепенного, установить определенную шкалу ценностей и уверенно ей следовать.

Положение Л. Антопольского тем более усложнялось, что – нечего греха таить! – в значительной части «гамзатоведения» воцарился скорее тон дифирамба, чем критического анализа. Однако автор книги, при всей своей явной любви к поэзии Гамзатова, а вернее, именно по причине искренности этой любви стремился особо очертить все лучшее в его творчестве и потому вдумчиво взвешивает на критических весах достоинства и недостатки, одним стихам отдает предпочтение, другие оценивает как менее удачные или даже отступающие от жизненной правды. И, читая даже самые суровые его приговоры, ощущаешь, что сделаны они не просто из желания «поставить плохую отметку», а чтобы читатель отчетливо видел, как Гамзатов рос и развивался вместе со временем. Кроме того, в характеристиках такого рода содержатся и проницательные суждения насчет правдивых, реадиетических элементов дарования поэта, которые ощущалось даже в его незрелых произведениях. Так, говоря о раннем творчестве Гамзатова, Л. Антокольский чутко улавливает «незримое противоборство зоркой впечатлительности художника – сына своего народа – с безотчетной доверчивостью ученика, полагающегося на авторитет учителя и доверяющего принятым оценкам жизни» (стр. 67).

Привлекательно и стремление автора не просто поставить Гамзатова в один ряд с другими выдающимися поэтами народов, населяющих Кавказ, но и попытаться при таком сопоставлении (в частности, с творчеством Кайсына Кулиева) понять специфику дарования аварского поэта.

Словом, читая эту книгу, я вспомнил слова Гамзата Цадасы, сохраненные для нас его сыном: «Литературное произведение, если в нем не видно автора, все равно что конь, бегущий по дороге без всадника».

Всадник в книге есть! Ощущаются его жизненные и литературные позиции, вкусы, пристрастия.

И вместе с тем нет здесь позы человека, который как бы хочет намекнуть читателю, будто только он, автор, и понимает творчество «данного писателя», а всем прочим этого не дано.

Начать с того, что, говоря о переводах стихов Гамзатова на русский язык, Л. Антопольский посвящает основным, многолетним переводчикам поэта – Н. Гребневу и Я. Козловскому – не какие-нибудь беглые строки, часто носящие в подобного рода монографиях характер отписки, а своеобразные микроочерки, где их переводческая работа ставится в прямую связь с характером их собственного литературного дарования. Случай редчайший, и, как говорится, достойный подражания!

Не обойден вниманием и «свой брат» – критик. Вспоминая сравнительно раннюю книгу Гамзатова, Л. Антопольский приводит отзыв о ней, содержавшийся в рецензии Б. Рунина и оправдавшийся в ходе дальнейшего творчества поэта. Не раз напоминает он и суждения, высказанные его «прямым предтечей» в монографическом изучении поэзии Гамзатова – В. Огневым.

Но да не подумает читатель, что автор этих строк с радостной готовностью подхватил тот «жанр» критического дифирамба, которым справедливо пренебрег в своей работе Л. Антопольский! Есть в его книге оценки, с которыми хочется поспорить, и некоторые черты, от которых хотелось бы его предостеречь на будущее.

Как это ни странно, но порой исследователь, радостно отмечающий все большее приобщение Гамзатова к подлинной жизни со всеми ее радостями и бедами, сам вдруг словно бы пугается заключенного в некоторых стихотворениях поэта реального содержания. Тогда критик вдруг божится, что в стихотворении «Приснилось мне, что умер я…» перед нами всего только «сон ребенка, дитяти» (стр. 143), а в другом случае смело усматривает «на первом месте интонацию жизнерадостную» (стр. 177) в таких строках:

Были волосы мои черней,

Отчего же нынче побелели?

Белизна осталась от ночей,

Черных, освещенных еле-еле.

«А ведь если и остается знак белизны, то оттого только, что меньше было того же тепла и света… – бодро настраивается критик на почудившуюся ему «жизнерадостную интонацию». – Вот почему так мало заметна в этой элегии грусть, ее почти не чувствуется…»

«Оттого только»! Только и всего… Экая досадная обмолвка! К сожалению, более «последователен» автор книги в тяготении своем к некоторым, с позволения сказать, лирическим штампам («Это там, в Цада… сделал маленький Расул свои первые шаги. Здесь бегал смотреть на речку Тобот… Здесь, в Цада, на крыше двухэтажной сакли, пришло к нему в первый раз творческое волнение» и т. п.) и к заметному щегольству ультрасовременным научным словарем («закрытая система», «большие структуры», «нервные узлы» и пр.). Можно в книге встретить и «людей обычных, совершенно средних, аккумулирующих (!) в себе смех понемножку, систематически» (стр. 253), и «индивидуальный смеховой протест» (стр. 252), и тому подобные «смеховые моменты» (стр. 263). И совсем досадно становится, когда автор полностью запутывается в такой, пользуясь его же неодобрительным выражением, аранжировке: «Объем увиденного несет в себе и некоторые нравственные различия, он вытесняет то, что ему противостоит и противоречит: низкопоклонство, неравенство, «ложную вражду». Их величие в том, что они вооружают благородством, возвышенным моральным званием» (стр. 234). Лишь при повторном чтении предшествующего текста можно понять, что «величием», слава богу, наделены не низкопоклонство и неравенство, а Кавказские горы.

Но аранжировка – аранжировкой (и тут автору никакого извинения быть не может), а главные мысли, основной пафос книги Л. Антопольского позволяют говорить о ней как об удаче.

  1. К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 21, стр. 405.[]

Цитировать

Турков, А.М. Когда виден автор / А.М. Турков // Вопросы литературы. - 1972 - №12. - C. 218-219
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке