№11, 1984/Хроники

История одной Статьи

1

У меня сохранилась записка – на небольшом клочке бумаги, аккуратно вырванном (как мне кажется) из старого блокнота. Бумага – в темно-синюю линейку. А по краям бумага прочерчена двумя чертами красного цвета. Листочек перегнут пополам, на одной стороне слабым расплывающимся почерком (будто не-очиненным чернильным карандашом) написано: «Анне Самойловне».

На другой стороне – чернилами, четко и отчетливо, давним, забытым, невечным пером:

«Дорогая Анна Самойлова! Не знаю, как перед Вами извиняться. Для меня неожиданно выяснилось, что сегодня – 8 число, четверг. А я думал – среда. В четверг же в 3 часа мне нужно на прием в Кремлевскую больницу. Звонил к Вам, – Вы уже уехали. Ждал до половины 3-го. Очень, очень прошу простить меня».

Подпись – «В. Вересаев».

А число сверху: 8.11.44.

Я помню изумление, которое охватило меня, когда я прочитала записку. Как будто что-то неуловимо ушедшее из жизни, из отношений людей друг к Другу промелькнуло на секунду передо мной.

Вересаев был первым человеком, который назвал меня по имени-отчеству, и это так потрясло моего отца (а то, что Вересаев попросил его простить, – над этим отец весело смеялся), что он спрятал эту записку в свой старый портфель.

Тогда, в ноябре 1944 года, шел третий месяц моей работы в «Литературной газете». После ИФЛИ, голода и войны, которые еще не кончились.

Записка связана со статьей Вересаева. А статья – последнее выступление его в печати. И первая моя самостоятельная работа в редакции газеты.

Вересаев назначил мне число и час, когда я должна была к нему прийти. И вдруг обнаружил, что перепутал число и что на этот час записан на прием к врачу. Он звонил в редакцию, но я ушла к нему. Потом написал записку. А я не могла его понять: со мной никто еще так уважительно не обращался.

Я приходила к нему в течение недели несколько раз. И такая деликатность, такое естественное, исконное чувство равенства исходило от него… В том же году, два месяца спустя, этой чертой великого демократизма поразит меня Корней Иванович Чуковский.

Занята я тогда была Иваном Василенко – детским писателем из Таганрога: никому не известный, талантливый и «областной» (как называли тогда). К тому же очень больной. Рассказы его показались сердечными. И тут стороной донеслось: их похвалил Вересаев.

И первый раз невнятно проклюнуло газетно-профессиональное чувство: заказать Вересаеву статью о Василенко. В редакции сказали: хорошо бы, но вряд ли… Стар, болен, увлечен переводами «Илиады» и «Одиссеи» Гомера. Что ему Иван Василенко?

Вересаев был тогда единственным писателем, кого я знала в лицо с детских лет. Я видела его в Коктебеле летом (я еще не училась в школе). «Вон идет Вересаев», – говорил отец. «Вон дом, где живет Вересаев», – говорили взрослые и дети. Коктебель остался для меня навсегда не волошинским, а вересаевским.

И потому слишком рано, из-за Пушкина, прочитала «Пушкин в жизни», и было мне очень нелегко пережить эту книгу.

Но потом (так хорошо беспорядочное чтение нашего детства) – «Записки врача».

А в институте, на первом курсе, – «Сафо», «Гомеровы гимны», а на них – «перевел Вересаев». И снова Вересаев – пушкинский семинар, Пушкиниана, и он – как бы в центре ее.

И с другой стороны – творческий путь самого Вересаева: еще из XIX века, с его конца – повесть «Без дороги», «Поветрие» – до романа «В тупике». И XIX век – как тема творчества и исследования. Не только Пушкин, но и Гоголь, и Толстой, и Достоевский. И греки. И «Невыдуманные рассказы о прошлом». Более чем полувековой путь писателя – чистосердечного и гуманного, прочно вписанного с первых шагов литературы во все периоды ее истории.

Когда я решила обратиться к нему, то он был от меня далеко – ближе к Короленко и Пушкину, чем к Ивану Василенко, ко мне и нашей «Литературной газете».

Но когда он согласился принять меня, обнаружилась неожиданно близость: он жил около моего Смоленского метро, в Шубинском переулке, а я – на другой стороне Садовой, наискосок от него, на углу Садовой и Кречетниковского переулка.

Я так была напряжена в тот первый раз, что запомнила только то, что Вересаев сразу же отказался писать статью, сказал, что болен и не может. Но добавил, что Василенко знает и относится к нему хорошо. Я стала просить: а может быть, я приду еще раз, он расскажет, что захочет, а я запишу, могу записать хорошо, очень точно, в институте у меня были такие конспекты…

И Вересаев согласился. Мне не пришлось его долго просить.

В первый раз я пробыла у него совсем недолго.

Мы встретились еще раз. Я принесла с собой стопку бумаги: тогда в газете мы писали на обратной стороне тассовских бюллетеней и называли их «тассовкой». Я так привыкла на них писать, что долго сопротивлялась потом настоящей бумаге, все искала эти листы по шкафам, считая, что на «тассовках» мне везет.

Из удлиненной прихожей двери комнат шли по левую руку. Я запомнила только прихожую и кабинет.

В кабинете у окна большой старый обжитой письменный стол, а напротив стола впритык к стене диван, как мне кажется, обитый коричневой мягкой кожей. Я только видела перед собой – окно, стол, диван. И лицо Вересаева – такое значительное, характерное вересаевское лицо с крупными чертами и большими глазами. Очень бледное, усталое и печальное лицо, но озабоченное жизнью, а не смертью. И потому не дряхлое, а живое.

Вересаеву через два месяца исполнится 78 лет, а через шесть месяцев я буду писать для «Литературной газеты» информационный отчет о его похоронах.

Но тогда я занята была рассказами Василенко, и в этом, возможно, не было ничего удивительного, удивительно было то, что Вересаев был занят ими в гораздо большей степени, чем я, что я поняла с первых же его слов.

Со своей кипой бумаги я хотела устроиться на диване. Но Вересаев сказал, что писать буду я и потому за столом сидеть должна я. И хотя я упиралась, он без тени улыбки усадил меня за свой стол. А сам опустился на диван – прямо напротив меня.

Цитировать

Берзер, А. История одной Статьи / А. Берзер // Вопросы литературы. - 1984 - №11. - C. 177-184
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке