Гуманист в изгнании. Лингвистический эксперимент Виктора Клемперера

Виктор Клемперер, немецкий литературовед еврейского происхождения, был учеником Карла Фосслера, под руководством которого в 1914 году написал хабилитацию о Монтескье. Во время Второй мировой войны Клемперер находился в Германии и чудом остался жив. День за днем он протоколировал в своем дневнике все, что происходило в нацистской Германии. «Речь идет не о крупных событиях, а о тирании современности, о которой забудут. Тысяча комариных укусов хуже, чем удар по голове. Я наблюдаю и записываю комариные укусы», — зафиксировал он в своем дневнике в апреле 1944 года¹ (II, 470–471).

«Записная книжка филолога», в которой Клемперер описал насильственную трансформацию немецкого языка во времена нацизма, была опубликована в 1947 году², однако всемирную известность ученый получил только в середине 1990-х, когда в издательстве Aufbau Verlag вышло полное собрание дневниковых записей 1933–1945 годов под названием «Свидетельствую до конца» (на русском языке впервые опубликованы в 2025 году). Публикация этих записей не только дает повод для дальнейшего осмысления биографии Клемперера в эпоху нацизма, но и позволяет реконструировать тот филологический контекст, в котором они родились.

Принадлежа к привилегированной части еврейского населения и будучи женат на арийке, в ранние годы нацистского режима Клемперер все еще надеялся на лучшее. Семья Клемпереров была хорошо известна в Германии и за ее пределами. Виктор — кузен Отто Клемперера, знаменитого дирижера, и родной брат Георга Клемперера, авторитетного врача (именно его приглашали к участию в консилиуме для лечения В. Ленина в 1922–1923 годах). «Мы оба попали в «Брокгауз»», — скажет Виктор о себе и о Георге (I, 459). Об Отто — «Из всех Клемпереров выживет, пожалуй, он один. Vanitatum vanitas» (II, 127).

Виктор Клемперер принадлежал тому же поколению компаративистов, что и Лео Шпитцер, Эрих Ауэрбах, Эрнст Роберт Курциус. В 1930-х годах Ауэрбах, Шпитцер, Томас Манн и другие ученые и писатели, лишившиеся права на преподавание в немецких университетах, покинули Германию. Такая возможность, однако, предоставилась далеко не всем филологам [Apter 2006].

В середине 1930-х годов, находясь в Германии, Клемперер оказался в том же положении, что и Ауэрбах. Если их не уволили сразу, прямо в 1933-м, то только по одной причине: благодаря статусу ветеранов Первой мировой войны, который в этот — очень короткий — период служил, пусть и шатким, гарантом неприкосновенности. В 1915 году Клемперер воевал на Западном фронте, а с марта 1916-го ввиду слабого здоровья получил должность военного цензора и занимался перлюстрацией писем в городе Ковно (сейчас — Каунас), а затем в Лейпциге. После войны был награжден почетным орденом, став кавалером баварского Креста за военные заслуги 4-го класса (I, 11). Ауэрбах участвовал в боях на севере Франции, был тяжело ранен в апреле 1918 года, а в 1919-м награжден Железным крестом II степени³. На послабления надеялся и Л. Шпитцер⁴, однако уже в 1933-м его лишили университетской должности, и он эмигрировал в Турцию, где занял в Стамбуле филологическую кафедру. Место Шпитцера получил Курциус⁵.

В 1933 году Клемперер дал присягу правительству Гитлера, о чем впоследствии очень жалел. По свидетельству Шпитцера, Ауэрбах тоже поддержал «антиеврейские начинания новой власти». В развернутом предисловии к «Исторической топологии» Д. Колчигин цитирует соответствующий фрагмент письма Шпитцера Карлу Лёвиту (от 21 апреля 1933 года):

Когда начались гонения на евреев, то он <Ауэрбах>, как я слышал (сведения возмутительные, но вполне достоверные), отстранился от этих несчастий и даже радовался такому повороту событий; теперь, когда он наконец-то понял, что сидит с нами на одной галере, мне сложно ему верить: кто не знает, на какой он стороне в решающий момент, тот пусть не удивляется, что потом все его сочтут чужаком. Сам я, как вы знаете, к «убежденным иудеям» не принадлежу — всем лучшим я обязан христианскому влиянию, — но в бедственные времена просыпается какое-то атавистическое чувство солидарности [Ауэрбах 2022: 46–47].

Ни подтвердить, ни опровергнуть эти слухи невозможно. Достоверно известно лишь одно: в сентябре 1934 года Ауэрбах произносит «Клятву немецких госслужащих», «подразумевающую верность национал-социализму и лично Гитлеру» [Ауэрбах 2022: 164].

Пожалуй, именно последние слова из письма Шпитцера о чувстве солидарности служат достаточным объяснением тому, почему в 1936 году, перебравшись в США, Шпитцер, всегда помогавший Ауэрбаху, передал кафедру в Стамбульском университете именно ему [Ауэрбах 2022].

Безусловно, Клемперер сам рассчитывал получить место Шпитцера. Запись от 15 мая 1935-го: «Шпитцер не уйдет до 1936 года. Меня, «само собой разумеется, рассматривают — но наряду с Курциусом»» (I, 241). Последнего Клемперер серьезным соперником не считал: «совершенно исключаю, что он захочет в Константинополь» (I, 241), у него много французских связей, и он богат. Кроме того, Клемперер надеялся на протекцию Фосслера, который «неоднократно вступался» за него «перед Шпитцером» — запись от 31 июля 1935 года (I, 251).

Решение Шпитцера стало для Клемперера неприятной неожиданностью [Apter 2006: 51]. В дневниковой записи от 17 июля 1936 года филолог описывает свою встречу с Эдмондо Чионе, историком философии, «amico del Croce, antifascista», в которой раскрываются обстоятельства назначения Ауэрбаха (I, 329):

<Чионе>

1. Cсылки на дневники Клемперера [Клемперер 2025] здесь и далее приводятся в круглых скобках с указанием тома и номера страницы.[↩]
2. В русском переводе см.: [Клемперер 1998].[↩]
3. Подробную периодизацию жизни и творчества Ауэрбаха на русском языке см.: [Ауэрбах 2022].[↩]
4. Во время Первой мировой войны Шпитцер служил в цензурном управлении, где отслеживал переписку итальянских пленных в Германии. Этот опыт отразился в его монографии «Перифразы для понятия «голод» в итальянском языке…»: «В письмах итальянских военнопленных цензура вычеркивала упоминания о недостатке продовольствия в концентрационных лагерях, тогда как сами военнопленные были заинтересованы в том, чтобы дать понять своим родным о переживаемых ими лишениях, в расчете на получение от них пищевых посылок. Это создавало удобные условия для интересного лингвистического эксперимента, при котором вокруг аффективно окрашенного психологического комплекса («голод») нарастала группа узуальных или индивидуальных иносказаний, заменяющих привычный термин, изъятый цензурным запретом. Эти перифразы, по мнению Шпитцера, являются тем фондом, из которого язык может почерпнуть необходимые средства для замены слов, по тем или иным причинам вытесняемых из языкового обихода» [Жирмунский 1928: XII]. См. также: [Spitzer 1920].[↩]
5. Поступок Курциуса вызывал впоследствии немало вопросов и трактовался неоднозначно: «Был ли Курциус политически наивен, полагая, что идеал европейского гуманизма, им предложенный, может рассматриваться вне исторических обстоятельств его эпохи?»
   [Ernst… 1995: 260]. См. также: [Apter 2006]. О гуманистической концепции Курциуса, изложенной в его труде «Немецкий дух в опасности», см.: [Колчигин 2023].[↩]