Не пропустите новый номер Подписаться
№12, 1988/Хроники

Эстетический трактат Константина Леонтьева

Константин ЛЕОНТЬЕВ

АНАЛИЗ, СТИЛЬ И ВЕЯНИЕ

О РОМАНАХ ГР. Л. Н. ТОЛСТОГО.

КРИТИЧЕСКИЙ ЭТЮД

* * *

ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ТРАКТАТ КОНСТАНТИНА ЛЕОНТЬЕВА

Сочинение, полный текст которого ниже печатается, неточно было бы назвать малоизвестным или забытым: исследователям русской литературы XIX века, а особенно творчества Льва Толстого, оно неплохо известно и высоко ими ценимо. Достаточно заглянуть в 3-й том монографии Б. Эйхенбаума «Лев Толстой» и в труды В. Виноградова по поэтике русской литературы1: оба наших выдающихся филолога ссылаются на эстетический трактат Леонтьева как на ценный источник острых наблюдений и продуктивных общих идей. В последние десять лет мы начали даже понемногу изучать эстетику Леонтьева: появились о ней две-три достаточно обстоятельные статьи2. Не хватает одного: текстов Леонтьева, которые были бы так же доступны сегодняшнему читателю, как тексты других наших критиков прошлого века – не только Белинского и Добролюбова, но и в последнее время Григорьева и Киреевского, и даже немного Страхова – но пока не Леонтьева… «Анализ, стиль и веяние» появился в печати почти ровно сто лет назад – в 1890 году в журнале «Русский вестник» (кн. 6 – 8); в 1911 году вышел отдельным изданием (под названием «О романах гр. Л. Н. Толстого»); вошел в 8-й том Собрания сочинений Леонтьева (М., 1912); с тех пор не переиздавался в нашей стране ни целиком, ни хотя бы частями или фрагментами (ни в какую из многочисленных выходивших у нас антологий русской критики Леонтьев не входил); вообще Леонтьева у нас не печатали с 1935 года3. В этих условиях отлучения от первоисточника выросло уже не одно поколение читателей русской литературы, и вот мы теперь оказываемся в странной ситуации, когда в свой 100-летний юбилей одно из значительных произведений русской критики нуждается в новом представлении читателям.

Что такое «Анализ, стиль и веяние»? Он написан «о романах гр. Л. Н. Толстого». Однако читатель сразу заметит, что замах «критического этюда» гораздо шире. Романы Толстого служат автору поводом говорить о некоем «общерусском стиле», об «общей манере» русской «реалистической школы», и выносить оценку целому циклу явлений литературы, простирающемуся от эпохи 1812 года, от Пушкина и Гоголя до романов Толстого. Начинается со «стилистических замечаний» (такова была излюбленная леонтьевская форма литературного суждения; как писал он В. Розанову: «замечания стилистические, – это мой «пункт»4), которые разрастаются в панораму и концепцию. Высказывается как будто попутно и целая теоретическая сумма весьма необычных по тем временам идей о принципах «эстетической критики». И вся эта связь стилистических замечаний, исторических экскурсов и эстетических идей густо окрашена яркой и своенравной («быть может, даже и до некоторой «идиосинкразии» и капризности», признает он сам) авторской субъективностью, его вкусовыми, а также и политическими пристрастиями; а политические пристрастия Константина Леонтьева были резкими и почти одиозными: в пореформенную эпоху он исповедовал программу политической реакции; он был «единственным философом консерватизма и, вернее, даже не консерватизма, а реакционерства», – писал о Леонтьеве Н. Бердяев5.

Так что же это – «Анализ, стиль и веяние»? Это одно из крупных произведений литературно-критической и эстетической мысли XIX столетия. Одно из критических сочинений de longue haleine, какими было богато столетие. Критическая концепция большого стиля, какие были в характере нашей критики прошлого века. В значительнейших своих образцах наша критика перерастала в историю современной литературы – «Сочинения Александра Пушкина» Белинского лучший тому пример, вспомним и «Очерки гоголевского периода» Чернышевского, циклы статей Аполлона Григорьева. Кстати будет здесь отметить, что все эти образцы хорошо знал и ценил Леонтьев и, без сомнения, вдохновлялся ими: на страницах критического этюда мы встретим замечание, что после статей Белинского мало можно нового сказать о пушкинском гении; в автобиографическом очерке он вспоминал, как в молодые годы читал с увлечением «Очерки» Чернышевского6; Аполлон Григорьев был его любимым критиком. В духе этой отечественной традиции и Константин Леонтьев уже на исходе века представил собственную панорамную концепцию современной русской литературы. Но, конечно, это была самая необычная и удивительная для отечественной традиции концепция. Собственно, с традицией она и связана по преимуществу этим общим крупномасштабным, широкоформатным своим характером – во всех других отношениях леонтьевский этюд от отечественной традиции разительно отличается и даже вызывающе с ней порывает. Можно сказать, что как общим взглядом на литературу, так и своим критическим методом сочинение Леонтьева противопоставило себя традициям отечественной критики.

«Анализ, стиль и веяние» – поздний труд Леонтьева, его лебединая песнь (был написан осенью 1889 года в Оптиной пустыни, где автор жил на покое, по выражению одного из его молодых друзей того времени, «полумонашескою, полупомещичьею жизнью»7, находясь в постоянном общении с оптинским старцем Амвросием и приготовляясь к монашескому постригу, а между тем предаваясь литературной работе; сразу же по принятии тайного пострига, осенью 1891 года, Леонтьев умер в Троице-Сергиевой лавре). Между тем взгляд его на литературу и метод критики уже сложился в ранних его статьях начала 60-х годов; тогда состоялась мимолетная полемическая перемолвка его с Добролюбовым, открывшим свою статью о тургеневском «Накануне» известной фразой: «Эстетическая критика сделалась теперь принадлежностью чувствительных барышень». Молодой Леонтьев остроумно отвечал на это, что барышни, «и тем более чувствительные, эстетики плохие»8. В этом беглом возражении заключалась своя принципиальность. Сам Леонтьев заявил своей программой критику «чисто эстетическую» и дал ее пробы в ранних статьях, а в позднем критическом этюде развернул вполне. Он придал такое значение «внешним» формальным особенностям литературного творчества, «внешним приемам», и предпринял стилистические разборы такой подробности и технической наблюдательности, какие не были привычны в русской критике. Недаром было сказано (в одной из лучших статей о Леонтьеве) о его «чрезвычайно нерусских критических приемах»9. Во второй половине русского XIX столетия такая критика должна была казаться безнадежно архаической – на фоне не только «реальной критики» Добролюбова, Чернышевского, Писарева, но и «органической критики» любимого им Аполлона Григорьева, который сам оценивал «чисто эстетическую», «отрешенно художественную», «техническую» критику, «критику форм» как устарелое наследие классицизма. Этюд Леонтьева современниками и не был почти замечен. Однако иначе он был прочитан близкими потомками, спустя два-три десятилетия, когда в филологии обнаружился поворот к «специфическому», «формальному» изучению литературы и начали обрисовываться контуры новой филологической дисциплины – поэтики. Тогда-то и стало открываться, что в леонтьевской эстетической критике крылось больше нового и перспективного, чем архаического, и обращена она была не к чувствительным барышням, а к будущей поэтике. Симптоматично, что первая оценка теоретических и методологических перспектив, заключенных в леонтьевском «Анализе», принадлежала Б. Эйхенбауму, который писал в 1919 году: «Книга по своему времени необычайно смелая, пред восхитившая многое из того, что теперь только начинает входить в сознание… Постановка вопросов – совершенно неожиданная в атмосфере того времени»10.

Вот пример такой «постановки вопросов» – во второй главе этюда есть слова «о внешних приемах (имеющих, впрочем, великое внутреннее значение)…» Уточнение замечательное; сейчас мы привыкли к понятию содержательной формы почти как к банальности, но тогда, у Леонтьева, такая «постановка вопросов» была изрядной теоретической новостью, а особенно сам опыт большого критического исследования, предпринятого с такой позиции. Читатель леонтьевской эстетической критики увидит, сколь своеобразно содержателен и отнюдь не формалистичен был пресловутый леонтьевский эстетизм; если в самом деле эта «критика форм» предвещала поэтику, то прообразом формализма в литературоведении она никак не была.

Читатель увидит, сколь непосредственной и жгучей содержательностью насыщены леонтьевские «стилистические замечания»; общий тезис критика подтверждается всем его исследованием: в самом деле, внешние приемы имеют великое внутреннее значение.

В трехчлене, образовавшем заглавие критического этюда, есть «веяние» – слово, заимствованное Леонтьевым из «органической критики» Аполлона Григорьева. У обоих критиков это трудноопределимое и обаятельное понятие – в центре их эстетики, и говорит оно о процессе, которым жизнь, эпоха, история переходят в искусство и формируют искусство;

  1. В. В. Виноградов, Поэтика русской литературы; М., 1976, с. 235 – 236, 336; он же, О языке художественной прозы, М., 1980, с. 309.[]
  2. См., например: П.Гайденко, Наперекор историческому процессу (Константин Леонтьев – литературный критик). – «Вопросы литературы», 1974, N 5.[]
  3. »Моя литературная судьба. Автобиография Константина Леонтьева». – «Литературное наследство», 1935, кн. 22 – 24.[]
  4. »Из переписки К. Н. Леонтьева». С предисловием и примечаниями В. В. Розанова. – «Русский вестник», 1903, N 5, с. 169.[]
  5. В статье «К. Леонтьев – философ реакционной романтики. – В кн.: Николай Бердяев. Sub specie aeternitatis, СПб., 1907, с. 306.[]
  6. »Моя литературная судьба», с. 459.[]
  7. »Памяти Константина Николаевича Леонтьева. Литературный сборник», СПб., 1911, с. 150.[]
  8. К. Леонтьев, Собр. соч., т. 8, М., 1912, с. 28. Далее ссылки на это собрание в тексте (первая цифра – том, вторая – страница).[]
  9. Б. Грифцов, Судьба К. Н. Леонтьева. – «Русская мысль», 1913, N 2, с. 58.[]
  10. Б. Эйхенбаум, Сквозь литературу, Л., 1924, с. 63 – 64.[]

Цитировать

Бочаров, С.Г. Эстетический трактат Константина Леонтьева / С.Г. Бочаров // Вопросы литературы. - 1988 - №12. - C. 188-200
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке