Не пропустите новый номер Подписаться
№5, 1994/Книжный разворот

Эпоха в поисках языка

А.Махов, Ранний романтизм в поисках музыки. Слух. Воображение. Духовный быт, М., «Лабиринт», 1993, 127 с.

Сам предмет исследования в книге А. Махова – «не вполне обычен» (с. 4), как сразу предупреждает автор. Отдавая должное авторской скромности (или изящной игре в скромность), скажем, что для отечественного читателя предмет этой книги необычен в высшей степени: «Вторичное, отраженное бытие музыкального… музыка символически переосмысленная» (с. 5), музыка как «модель хода мысли, поэтического образа, самоощущения, житейского поступка» (с. 5).

«Герои» исследования А. Махова – ранние немецкие, английские, французские романтики: Новалис, Тик, Вакенродер, Гёльдерлин, брат и сестра Брентано, Гофман, Кольридж, Вордсворт, Жозеф Жубер, Ламартин и другие – в своем творчестве, в своих судьбах, в своей «повседневности» вырабатывали новое понимание личности, осознавали новые способы бытия в культуре, осваивали новое «место человека во вселенной» (если воспользоваться хрестоматийными словами Осипа Мандельштама). Рождалась новая- романтическая – духовная реальность, и роль музыки в ее становлении была исключительной: «Музыкальные понятия и образы обслуживают бытовое повседневное общение романтиков – и их философское поэтическое мышление; без музыкального немыслимо постижение природы,., и самовыражение, общение с ближними» (с. 4).

Ранние романтики представлены на страницах книги прежде всего своими письмами, дневниками, записными книжками, ибо в этих «документах исторического сознания» (с. 8) наиболее полно, спонтанно, с особого рода подлинностью представлена та работа мышления и воображения, motus animi continuus (постоянное движение души – лат.), в которых романтическая эпоха искала и обретала адекватный «язык». Автор подчеркивает: «хотя в книге и цитируются тексты, обычно причисляемые к документам музыкальной эстетики, все-таки не эстетика предмет нашего исследования» (с. 4). Это замечание представляется мне принципиально важным и – помимо прочего – в методологическом смысле, ибо сегодня понимание «эстетики» расширилось до опасной беспредельности, когда под определение «эстетический» подпадает решительно все на свете1, отчего оно лишается внятного содержания. Использование романтической душой музыки для создания языка, способного выразить новизну романтического мироосознания и мироощущения, исследуется А. Маховым на трёх уровнях: «слух – воображение – духовный быт» (с. 7). От характеристики романтического звукоощущения – первый этап – через анализ той работы воображения, которая превращает музыкальные понятия и образы «в общезначимые лексемы романтического языка» (с. 7), – второй этап – путь исследования должен привести к конкретной картине осмысления романтиками себя и мира «через музыку».

Заявив об избранном пути исследования, автор «драматизирует», театрализует вводную главу, разворачивая диалог-спор с воображаемым читателем-оппонентом («проницательным читателем»?). Признавая, что изложение теоретико-методологических основ исследования в «драматургическом ключе» украсило книгу2, не могу не заметить, что вопросы воображаемого оппонента неравноценны. Первый касается основного нерва проблемы – в самом деле: «…не один романтизм использовал музыку как элемент, а то и центральную несущую опору грандиозных мировоззренческих построек. Чего стоит одна пифагорейская идея объяснить космос музыкальными пропорциями, сохранявшая влияние на протяжении многих веков и отозвавшаяся в самом романтизме!» (с. 9). Так, может быть, романтизм лишь завершает многовековую традицию, а вовсе неищет, неоткрываетпринципиально нового музыкального (ужетрансмузыкального) бытия? Здесь мне слышится самое ценное – авторское самовозражение (ибо кто же сильнее, жестче всего способен спорить с исследователем, как не он сам в качестве скептика?). А. Махов, отвечая, подчеркивает полное равнодушие романтиков к математической стороне пифагорейского учения о «музыке сфер» («преимущественно и занимавшей многие умы, вплоть до Кеплера, на протяжении столетий» – с. 10), показывает, что музыку космоса романтики обретали в собственном воображении и «слышали» ее в результате субъективного, иррационального озарения, а не «трактатно-теоретического умозрения» (с. 11), как «слышали» ее дотоле. Это, безусловно, убедительный ответ, но мне кажется, что автор мог бы дополнить его, выразив свое отношение к позиции тех исследователей, которые видят «две тенденции в трактовке музыки» ##П. П.Гайденко, Трагедия эстетизма. Опыт характеристики миросозерцания Серена Киркегора, М., 1970, с.

  1. Ср.: открытое признание универсальности эстетического в новейшей монографии Н. Кормина «Онтология эстетического» (М., 1992): «Понятие эстетического сводится к тому человеческому понятию, которого, как сказано в «Докторе Фаусте», всегда на все достанет» (с. 3), или: «эстетическое – это духовный смысл обращения индивидов друг к другу, вечный диалог человека с миром» (с. 3).[]
  2. Мне кажется, что осторожное игровое начало, своего рода «мелодия иронии», явственно различимо в этом труде. Так, никто не убедит меня, что острокомическая цитата из «Малого алхимического свода» Альберта Великого о «растворении субстанциональных духовных принципов в воде» (с. 34) приведена абсолютно всерьез, дабы подтвердить близость романтизма средневековью, ибо, оказывается, романтизм тоже предельно сближал звуки и идеи в некий «материально-духовный континуум» (с. 34).[]

Цитировать

Иваницкая, Е. Эпоха в поисках языка / Е. Иваницкая // Вопросы литературы. - 1994 - №5. - C. 317-323
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке