Не пропустите новый номер Подписаться
№1, 2010/Литературное сегодня

Экзистенциальный задачник. Владимир Маканин

2008 год можно считать годом, когда Маканин прозвучал после того, как несколько лет находился на втором плане. «Испуг» старой гвардией маканинских читателей был воспринят вяло, да и в опубликованном виде эта книга еще не воплощала авторского замысла. Кроме того, ни одно маканинское произведение не вызывало такой напряженной полемики, как «Асан». Обсуждения романа числились среди самых популярных тем в Живом Журнале. Из рецензий в периодике и интервью с писателем по поводу «Асана» можно было бы сложить порядочный том. Спусковым крючком послужило присуждение роману премии «Большая книга»: текст, который был бы сочтен приемлемым, останься он в статусе очередного изделия странного, но признанного мастера, вызвал отторжение, оказавшись после присуждения премии в звании лучшего.

Самыми жестокими критиками Маканина оказались представители узкотематической литературы — о Чечне. С их точки зрения, ситуация выглядит следующим образом: большой писатель залез в их огород, нахватался вершков, все переврал — и оказался признанным, достойным их же самих представлять массовому российскому и западному читателю. Почва для конфликта очевидна.

Нужно заметить, что написано о Владимире Маканине много — много действительно глубоких, вдумчивых статей. В особенности стоит отметить статьи Л. Аннинского, А. Архангельского, Е. Ермолина, Н. Ивановой, А. Латыниной, А. Марченко, А. Немзера, И. Роднянской и др. Показательно, что Маканина по достоинству оценили именно критики, которые на закате советской эпохи встречали новые времена. Высказывания же тяжеловесов советской критики о писателе найти сложно. Так что «советскую репутацию» Владимира Семеновича можно не переоценивать.

Однако самые свежие высказывания названных критиков в лучшем случае относятся ко времени обсуждения романа «Андеграунд, или Герой нашего времени» — своеобразной книги итогов, которая заставила говорить о себе едва ли каждого последовательного в своей деятельности критика. В дискуссии вокруг «Асана» голосов литературных тяжеловесов, напротив, не было слышно, а кто-то так и просто шептал, наблюдая попытки Маканина спорить с оппонентами: «Лучше бы писатель помолчал». В некотором смысле «Асан» познакомил Владимира Маканина с новой аудиторией, новой критикой — эти люди довольно плохо его знают, для них «старые заслуги» писателя — это, конечно, аргумент, но на деле пустой звук. Старые читатели Маканина его последний роман приняли, более того, — приняли с искренней радостью за любимого автора. Получается, в том, что написано и пишется о Маканине, есть довольно заметная лакуна: не понят современный Маканин, а не просто абстрактно «заслуженный». Вот эту лакуну я и хотел бы попытаться заполнить.

Образ писателя: поэтика уравнений

Родившийся в 1937 году, писатель вполне мог быть типичным «шестидесятником», тяготеющим к литературной кружковости. Маканин, однако, всегда держался особняком. К началу 70-х он уже много публиковался — но не в журналах, а в издательствах. Издать книгу вне журналов, как вспоминал сам писатель, называлось тогда «попасть в братскую могилу»1. Впрочем, книги Маканина выходили почти каждый год — новое по-разному сочеталось с публиковавшимися ранее рассказами и повестями. Потом была явная удача: автор попал в обойму писателей, представлявших настоящую русскую литературу на Западе. Однако восприятие Маканина за рубежом тоже не было безоблачным — время от времени писатель неожиданно для себя самого оказывался разменной монетой в ходе разгорающихся идеологических дискуссий. Тем не менее при любой погоде Маканин занимался своим делом.

Владимир Маканин окончил механико-математический факультет МГУ, куда был отдан постольку, поскольку в школьные годы прекрасно играл в шахматы. Математика была достаточно серьезным увлечением — по его словам, им была написана даже научная монография. Однако «это не тронуло сердце» — математик стал писать. Рациональный, схематичный ум Маканина позже всегда отмечался критиками. Как кажется, математика дала начинающему автору столь необходимую писателю дистанцию по отношению к любому материалу, который только благодаря дистанции и можно увидеть как партию или мудреное уравнение. Особого рода уравнения — главный инструмент работы писателя — инструмент художественного познания и преображения реальности.

Часто, особенно в рассказах, Маканин первой же строкой формулирует то «дано», в котором кроется художественная задача. «Человек заметил вдруг, что чем более везет в жизни ему, тем менее везет некоему другому человеку», — вот первая фраза рассказа «Ключарев и Алимушкин», в ней сразу задан прием, из которого и произрастает как сюжет, так и конфликт, состоящий в том, что герою-счастливчику приходится каким-то образом принять вдруг осознанный бесчеловечный закон, согласно которому тот, на кого не хватило удачи, должен закономерно погибнуть. Или начало рассказа «Антилидер»: «Когда Куренков на кого-то злился, он темнел лицом, смуглел, отчего на лоб и щеки ложился вроде бы загар, похожий на степной. Он худел. И можно сказать, что становился маленьким». И здесь прием очевиден, — прием, особым образом увязывающий внешность героя и его внутреннее состояние, — абсолютно литературный. Именно он позволил добиться потрясающего по своей пронзительности финала, в котором жене Шурочке было достаточно после долгой разлуки увидеть мужа, чтобы «почувствовать, что больше его не увидит», — «лицо было темное. И тело темное». Маканин всегда математически точно схватывает формулу происходящего — именно она, продолжая метафору, оказывается основной при решении художественного уравнения.

«Коронная область писателя — не психология, а социальная антропология, «социальное человековедение», — писала о Маканине И. Роднянская в статье 1986 года «Незнакомые знакомцы». — Каждая индивидуальность имеет у него свои стойкие корни в специфическом слое и укладе»2. Действительно, уравнения, предлагаемые писателем, всегда увязывают человека с его временем — неизменно исторически узнаваемым, — а затем предполагают некие действия — испытания новым временем. Кажется, что Маканин прошелся по всем послевоенным десятилетиям, показав людей, сформированных то послевоенными надеждами, которым не суждено было сбыться («Солдат и солдатка»), то искренними, порывистыми 60-ми («Один и одна»), которые сменились прагматичным, «мебельным» десятилетием («Старые книги»), то мутными 80-ми, давшими волю целителям («Предтеча») и антиутопическим фантазиям, в которых уже угадывались 90-е с их испытанием толпой («Лаз», «Квази», «Сюжет усреднения»). Способность отмечать вехи времени, ставить точный диагноз болезням, которыми обстоятельства заражают человека, всегда отличала маканинскую прозу.

Впрочем, даже в произведениях, в которых историческое время не выпирает, можно видеть тот же метод. Весьма показательна повесть «Где сходилось небо с холмами» — о судьбе композитора, выросшего в аварийном поселке, певческую традицию которого он развивал в своем творчестве. Однако чем дальше он продвигался в своем творчестве, тем более истощал саму традицию: «Разве ячменный колос, взрастая, не истощает почву? — так подумалось, и красивое это сравнение, про колос, задело и зацепило молодой ум». Вся повесть — о вызревании как будто случайно пришедшей в голову мысли внутри «молодого ума». Эта мысль раскрывается одновременно и чувством вины, и пониманием особого творческого механизма: «Он выхватывал глубинную народную мелодию, брал из куста, мелодии не живут в одиночку, — брал и выпячивал, вынимал ее нутро на обозрение всем, а потом доводил до такого блеска, что им не одолеть, не справиться — открыть рот и закрыть. Их голоса как бы угасали один за одним». В этом примере поэтика Маканина предстает в концентрированном виде, уже очищенном от необязательных усложнений: писатель фиксирует неконтролируемое произрастание в человеке сюжета, определяющего его судьбу, — то есть истинную, а не желаемую роль в мире.

За право исполнения этой роли в человеке, по Маканину, борются два начала — индивидуальное и «роевое». Так, музыкант Башилов черпает из «роевого», преодолевает его, вытаптывает, испытывает по отношению к нему чувство вины, стремится возродить его, организовав в родном поселке детский хор. Так, сюжет повести «Человек свиты» начинается с того, что герой почувствовал, как его за неведомый ему просчет исключили из теплого микросообщества, собравшегося вокруг руководителя предприятия. Одна за одной мучительно рвутся нити, связывающие с «роем», — и герой внезапно предстает никем: он был значим не собственной значимостью. На пике переживания потери, на пике пьяного индивидуалистического бунта он вдруг чувствует, что стал свободен. И засыпает прямо на улице, положив ногу на ногу, — чтобы было удобнее.

«Роен ты или не роен? — вот в чем вопрос, вот в чем для вас вся истина, — это отрывок из романа «Один и одна», из монолога «шестидесятника», остро чувствующего новизну 70-х, — вы, Игорь, сильны ройностью. Иметь деловых и помогающих друзей, жену с детьми, иметь ненавязчивую родню, иметь во всякой сфере умного своего человека — вот в чем постижение жизни, ее смысл, пришли иные времена, пришли иные племена <…> В сущности, все и вся у вас говорит одно: особенного не ищи, ни о чем особенном не думай, войди в рой, прилепись и будешь спасен. Рой сам найдет тебе и дело, и оправдание дела». Неиндивидуальное начало жизни для Маканина ни в коем случае не является социальной проблемой — эта тема всегда звучит не по-советски, экзистенциально. Удел «я» — его борьба с олицетворениями толпы, массы. Причем часто эта борьба — внутренняя: внутри человека сильно бессознательное искушение слиться с роем, сдаться толпе.

Такое испытание «я» приобретет максимальный масштаб в маканинском «Андеграунде».

Поэтика растворения в герое

Творческую эволюцию Маканина внимательному исследователю еще предстоит проследить. На способность писателя чуть ли не каждое десятилетие «убегать» в новую поэтику остроумно указал А. Агеев3. Мне хотелось бы подчеркнуть изменения, пришедшиеся на постсоветский период.

До этого времени автор почти не писал от первого лица. «Я» в произведениях появлялось, но, скорее, в качестве субъекта размышлений, участвующего в действии прежде всего фантазией, додумыванием. Постоянный образ маканинского «я» советского периода — совершенно ненавязчивый в качестве героя писатель Игорь Петрович. А вот начиная со «Стола, покрытого сукном и с графином посередине», появившегося в 1993 году и заработавшего «Русского Букера», «я» становится главным героем и центром новой маканинской поэтики. Этот ряд был продолжен «Андеграундом», затем еще не опубликованной полностью книгой «Высокая-высокая луна» и, наконец, «Асаном». На этой манере нужно остановиться чуть подробнее.

Образа автора в этой прозе уже нет, автор всецело играет на стороне героя, всматриваясь в пласты его сознания и подсознания, фиксируя даже непроговоренные мысли и ощущения. Соединяя в первое лицо сознание автора и героя, Маканин погружается в бесконечное настоящее, черпает из него, возможно, больше, чем нужно ленивому читателю, — и в результате докапывается до того, что в человеке первобытно, досовременно, но что «работает», двигает «здесь и сейчас». Точка зрения из настоящего разбивает все стереотипы, оживляет их свежим взглядом с его чувственной, грязноватой и простоватой конкретикой. Внутренний монолог этого «я» начинает казаться несколько избыточным и бесстыжим, однако само «я» — неисчерпаемым в способности трактовать и чувствовать настоящее. Примечательно, что «Ключарев-роман» — роман, собранный писателем из рассказов и повестей, объединенных одним героем по имени Ключарев, — заканчивается «Столом, покрытым сукном…» — вещью, написанной от имени первого лица, в котором фамилия героя не упоминается. Лаконичная поэтика предыдущего периода разомкнулась в космос внутреннего мира «я».

Роман «Андеграунд» начинается фразой героя о том, что, мол, кто бы читал Хайдеггера, если бы не перевод Бибихина. И далее герой показывается «притихшим на очередном здесь и сейчас», которое подкрепляется настоящим временем повествования. Конечно, философская формула немецкого мыслителя появляется здесь не случайно — на нее натолкнула новая поэтика.

У меня была возможность лично адресовать писателю вопрос о том, почему он предпочитает с некоторых пор не воспарять над героями и что он нашел в потрепанной философской формуле. «Здесь и сейчас — это лишь другое название индивидуальной неповторимости героя, — ответил Маканин. — Он потому и личность, что живет здесь и сейчас. Но именно поэтому он и не может быть схвачен взглядом сверху, взглядом, воспарившим над героем. Это бы сразу выдало автора. Это бы выдало его авторские претензии. Да и сами возможности его «лепки». Ключ к прочтению героя должен найти сам читатель, находясь в поминутно-примитивной связи с героем, то есть в связи здесь и сейчас».

Об «Андеграунде» сказано немало##См., например, Архангельский А. Где сходились концы с концами // Дружба народов. 1998. № 7; Немзер А. Когда? Где? Кто? О романе Владимира Маканина: опыт краткого путеводителя // Новый мир.

  1. Об этом В. Маканин рассказывал в программе «Линия жизни» на телеканале «Культура». Стенограмма выступления находится по адресу: http://www.tvkultura.ru/news.html?id=142174.[]
  2. Роднянская И. Б. Незнакомые знакомцы // Роднянская И. Б. Движение литературы. Т. I. М.: Языки славянских культур, 2006. С. 609. []
  3. Агеев А. Гражданин убегающий // Новый мир. 2007. № 5. []

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2010

Цитировать

Козлов, В.И. Экзистенциальный задачник. Владимир Маканин / В.И. Козлов // Вопросы литературы. - 2010 - №1. - C. 84-104
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке