Диалог культур – культура диалога

Книга к 70-летию известного германиста, профессора Нины Сергеевны Павловой выходит за рамки «приношения к празднику». Помещенные здесь работы маститых и начинающих ученых перекликаются, поддерживают друг друга. Книга действительно отвечает не только слову «диалог», но и слову «культура», поставленным в ее заголовок.

Из архива извлечена статья покойного А. В. Михайлова об очерках классика австрийской литературы А. Штифтера «Вена и венцы». Образ города прочитывается как стирание границ между искусством и вечностью, искусством и жизнью. К близкой теме обращена статья Д. Магомедовой и Н. Тамарченко «Проблема границ искусства и жизни у Вяч. Иванова и Ницше». Умозаключения Вяч. Иванова проанализированы как «отрицание основного для Ницше тезиса об эстетическом преодолении жизненного трагизма». Дионисийству Ницше и его «этике самообожествления человека» противопоставлена идея «христиански понятой этической незавершимости человека» (с. 66).

В статье Е. Дмитриевой «Спор французского садово-паркового стиля со стилем английским» проблема границ раскрывается в контексте темы «Природа и искусство». Идеологемы французского и английского садов переведены на язык литературы. Концепция пространства, геометрия и архитектура садов увязаны с проблематикой произведений Руссо, Гете, Пушкина, А. Белого и М. Кузмина, с представлениями разных культур о «божественном миропорядке».

Тема природы «не как объекта, а как субъекта, в событии с которым» находится человек, нашла продолжение еще в нескольких статьях сборника. С. Бройтман в статье «Стихотворение Я. Полонского «В саду» (У истоков неклассической сюжетной ситуации)» исследует феномен «двуязычия», когда поэт говорит и на языке лирического героя, и на языке сада. Именно это, считает ученый, рождает диалогические отношения в лирике, коренящиеся «»не в реальном», а в «собственно поэтическом разноречии»» (с. 181) – «рефлективном» сознании лирического героя и «дорефлективном» сознании сада. Эта мысль находит подтверждение в статье Е. Микриной «Параллелизм как смыслообразующий элемент поэзии Г. Гейма»: Гейм шел «по пути разрушения поэтиче-

ских канонов «Eriebnislyrik»… по пути установления автономности природы и носителя лирической эмоции» (с. 238). «Ландшафт души» объективируется в его поэзии в «зрительных образах», когда внутренний мир предстает как внешний и наоборот, «причем ни тот, ни другой не лишаются конкретности и достоверности» (с. 246). Г. Гейму посвящена и статья А. Маркина «О книге Георга Гейма «Вечный день»», в которой автор исследует мифологемы поэзии Гейма.

В сущности, о диалогической природе лирики идет речь и в статье Р. Фигута (Фрайбург, Швейцария) «К теории поэтического цикла на примере «Восточного дивана» Гете». Источник диало-гизма в этом случае возникает из пересечения европейской и восточной литературных традиций.

Еще одна природная стихия – море – занимает немалое место в статьях И. Шайтанова и Н. Бакши, исследовавшей трактовки мифа о Геро и Леандре от античности до Грильпарцера. И. Шайтанов в статье «Фауст на берегу байронического моря» пишет о скрытых мотивах, приведших к тому, что и у Гете во второй части «Фауста», и у Пушкина в «Сцене из «Фауста»» Фауст появляется на берегу моря. Решающей причиной, утверждает ученый, была смерть Байрона и вызванная ею переоценка романтизма и Просвещения. Образ моря и связанная с ним цепь ассоциаций позволили найти новый подход к старой компаративистской теме. Дух и природа, рождение и смерть соседствуют в стихах Г. Бенна в переводе Е. Соколовой. Они венчают тему «природа и искусство».

Литература и еще одна стихия – музыка – составляют предмет размышлений В. Зусмана. В статье «Вальс как концепт культуры в пьесе Э. фон Хорвата «Сказки Венского леса»» он пишет о феномене венского вальса, вошедшем в сознание венцев и повлиявшем на эстетические установки австрийских писателей. Хорват делает «вальсовость» структурной основой пьесы: «В орбиту вальса втягиваются сюжет, композиция, персонажи, сценическая атмосфера и речь» (с. 320). Вальс «навязывает китчевые модели поведения», а «вальсовость открывается как скольжение и рутина» (с. 327).

Европейской культуре как единому духовному пространству посвящены статьи о границах литературных направлений. В статье А. Жеребина «Via regia (Новалис и проблемы неоромантизма)» и лекции А. Карельского «Немецкоязычная литература начала XX века в общеевропейском духовном контексте» литературные направления перестают рассматриваться лишь как явления национальной культуры, ограниченные четкими рамками. А. Карельский считал неоромантизм XX века прямым наследником «романтической традиции самовыражения». В конце XIX века, подчеркивал он, «на первый план выдвинулось не отображение внешнего мира, а его преображение в субъективном сознании». А. Жеребин вычленяет признаки генетического родства романтизма и неоромантизма, относя к последнему символизм и импрессионизм: эти явления «связаны между собой отношением, которое Новалис называл отношением «взаимопредставляемости», они перекликаются и дополняют друг друга…».

Плодотворный подход к познанию истории и литературы декларирован в статье «Германец – princeps rei publicae» П. Шкаренкова: литературный материал должен исследоваться не «путем наложения системы научных категорий на жизнь былых эпох, а через проникновение в самосознание изучаемого времени» (с. 206). Анализируя сборник «Variae» Кассиодора, автор показал, как главный герой книги Теодорих пытается, при теоретической верности республиканской демократии, сформировать идеал тоталитарного правителя – rex.

Н. Рымарь в статье «Кубистический принцип и проблема мимесиса» ищет подход к искусству XX века как целостной эпохе развития искусства. Словно развивая тезисы Карельского, Рымарь пишет о взаимодействии в искусстве XX века «субъективации и объективации» и связывает с ними наличие немиметических и миметических форм в искусстве. Кубистический принцип как в живописи, так и в литературе объединяет эти тенденции, предполагая «развертывание образа на основе субъективного переживания предмета» (с. 163), а с другой стороны, на основе остранения и объективации.

Г. Белая в статье «Имманентное сопротивление художественного текста» отмечает варианты борьбы «художника с истолкователем» (с. 392) в истории советской литературы 20-х годов. Художественные образы, понятые как «смыслопорождающие тропы» (с. 402), давали даже в ситуации идеологизированной литературы «информацию более сложную и, что главное, непереводимую на язык прямого слова» (с. 399).

Об эволюции принципов самовыражения в творчестве немецких режиссеров-«шестидесятников» Паймана, Цадека, Нейнфельда, Штайна, Грюбера, Хайме рассказывает в статье «Пролог» Г. Макарова. «Мета романтизма, – утверждает она, – ощутима во всех опытах ниспровергателей традиций» вплоть до «адептов шока и эпатажа» в постмодернистском театральном мышлении (с. 335).

Статья В. Седельника «Двойная ирония Хуго Лечера» представляет собой рецепцию творчества современного швейцарского писателя. Его «внутренняя биография», отраженная в романах, – это частный случай сочетания в творчестве одного писателя двух ведущих тенденций в литературе XX века – объективации и субъективации.

Еще одна тема сборника – «Россия и Запад» – представлена в разных ее аспектах в статьях С. Аверинцева, С. Бочарова, А. Белобратова. С. Аверинцев пишет в статье «Казусы «христианизации» немецкой поэтической лексики в русских переводах» о трудностях перевода конфессиональной лексики и выделяет на примере русских переводов из Гете, Шиллера и Гейне круг «потенциально религиозных немецких слов», непереводимых на русский язык. Эта чисто лексическая, казалось бы, проблема оборачивается размышлением о секуляризации как «языкотворческой силе» (с. 307). Эти возможности, утверждает ученый, в «языковой традиции немецкого христианства» намного шире, чем в русской православной лексике.

С. Бочаров в статье «»Европейская ночь» как русская метафора: Ходасевич, Муратов, Вейдле» анализирует историю «русских высказываний на европейскую тему» (с. 360). Критический взгляд на Европу автор статьи связывает с процессом «религиозного остывания» (с. 361) Европы. Тему России как «судьи Европы» начал формулировать Пушкин, продолжил Достоевский, литература русской эмиграции сохранила верность этой позиции. Автор статьи анализирует точку зрения, высказанную в «идеях-образах»»Европейской ночи» Владислава Ходасевича, пост-Европы Павла Муратова, «умирания искусства» Владимира Вейдле.

А. Белобратов в статье «Томас Бернхард в России и другие катастрофы» задается вопросом, почему творчество Т. Бернхарда при высокой оценке его критикой остается у нас почти незамеченным. Не противореча мнению, что Бернхард «создает философскую прозу, предметом которой является мрак бытия и сознания», автор статьи видит одну из причин «непрочитанности» Бернхарда у нас в том, что «…»культура поношения», «карнавальная культура» в русской литературной традиции предельно ослаблена…» (с. 132). Адекватное прочтение бернхардовских текстов А. Белобратов связывает с умением читателя обнаружить в них «смешное», так как только смешное, по мнению писателя, помогает «одолеть» жизнь.

В статье Г. Маринелли-Кениг есть мысль, что главным усилием культуры всегда оставалась попытка перебросить мост от прошлого к будущему. Эту мысль поддержала культур-атташе посольства Республики Австрия В. Сайр, полагающая, что этому усилию отвечает как деятельность Н. Павловой, так и замысел настоящей книги. Эту же мысль проводит С. Апт в своем laudatio по поводу вручения юбиляру ордена Республики Австрия.

Т. ФЕДЯЕВА

г. Санкт-Петербург