«Человек в футляре»: лабиринты сцеплений, плетение словес

«Человек в футляре» (1898; далее — ЧВФ) — первый из трех рассказов, образующих так называемую маленькую трилогию А. Чехова. Это гротескный портрет заглавного персонажа — гимназического учителя греческого языка Беликова, живущего в неизбывном страхе и деспотически опутывающего им всех и вся вокруг себя, — хрестоматийный образ конформиста. Смехотворная гибель героя в результате нелепой коллективной попытки женить его снимает этот морок лишь на момент похорон, и удручающе «футлярная» жизнь города продолжается.

О ЧВФ написано много, главным образом под углом идейной трактовки, к которой ценность рассказа, однако, вовсе не сводится, и меня будет интересовать, «как сделан» этот сигнатурный образец чеховской прозы¹.

1. Интертексты

1.1. На первый взгляд, сюжет ЧВФ прост, но, характерным для Чехова образом, он имеет разветвленные интертекстуальные корни. Перед нами:

— текст на вечную тему о соотношении действительного и воображаемого, жизни и долга, реальности и утопии;

— сказочно-абсурдное разрешение неразрешимой, казалось бы, ситуации, как в случае с ларчиком, который просто открывался, и золотым яичком, разбить которое смогла только вильнувшая хвостиком мышка;

— консервативный персонаж, пытающийся выйти за привычные рамки и терпящий унизительное поражение, подобно гоголевскому Акакию Акакиевичу и типовым персонажам басни [Гаспаров 2021];

— мутация «маленького человека», жертвы (underdog) во властителя, мучителя (top dog) — как в «Крошке Цахесе», а у Чехова в «Анне на шее», «Смерти чиновника» и «Крыжовнике»;

— архетипический образ тирана-дракона, властвующего над городом и требующего женских/детских жертвоприношений (здесь — исключения из гимназии двух учеников) [Щеглов 2013: 475, 537];

— ритуальная казнь героя — сбрасывание со скалы (здесь — с лестницы)²;

— столкновение рационалиста с непредсказуемостью жизни в лице женщины, как в случае де Грие и Манон Леско, Алеко и Земфиры, Хосе и Кармен, Базарова и Одинцовой, князя Андрея и Наташи, Каренина и Анны, ростовщика и «кроткой», а у Чехова — с женщиной-губительницей, как в «Попрыгунье», «Душечке», «Чайке» [Тихомиров 1996];

— конфликт героя с мужем, братом, родственником возлюбленной, как в случае Дон-Жуана и Командора, Ромео и Тибальда, Фауста и Валентина;

— перипетии нелепого сватовства/бракосочетания, как в «Браке поневоле» Мольера, «Женитьбе» Гоголя, «Женитьбе Бальзаминова» Островского и водевилях самого Чехова;

— обобщенно-характерологическое заглавие-мем, типа «Мещанин во дворянстве», «Герой нашего времени», «Русский человек на рандеву» и «Человек на часах»;

— традиционная нарративная структура, состоящая (как и в двух других рассказах маленькой трилогии — «Крыжовнике» и «О любви») из гротескной вставной новеллы, рассказываемой авторствующим персонажем (здесь — учителем гимназии Буркиным), и реалистичной рамки в третьем лице, где рассказчик и его слушатели (здесь — ветеринар Иван Иваныч) пытаются, на фоне бытовой обстановки и вечной природы, извлечь из рассказанного моральные уроки.

1.2. Более или менее эксплицитно отсылает ЧВФ и к конкретным подтекстам:

— пьесе М. Кропивницкого «Мироед, или Паук»;

— украинской песне «Виют витры»;

— хрестоматийной ломоносовской похвале русскому языку; ср. в ЧВФ: «Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий»;

— «Ивану Федоровичу Шпоньке и его тетушке» Н. Гоголя — по линии украинской тематики, брачных и гастрономических мотивов и топонимики (например, упоминаний о Гадячском уезде);

— «Анне Карениной» — эпизоду, где единоутробный брат Левина философ Сергей Иваныч Кознышев все собирается, но так и не делает m-lle Вареньке предложения, которого ожидали окружающие, особенно Кити; в ЧВФ ср. провал планов женить Беликова на сестре его коллеги (тоже Вареньке);

— «Селу Степанчикову и его обитателям» Ф. Достоевского, где сбрасыванию с лестницы подвергается тиранизирующий всю компанию Фома Опискин³;

— «Современной идиллии» М. Салтыкова-Щедрина, «где чиновники хором твердят: «Как бы чего из этого не вышло»» [Чуковский 2016: 266].

2. Лейтмотивы

2.1. Принято считать, что язык Чехова, за исключением нарочито колоритных моментов — словечек некоторых персонажей («Ты за зебры хватай, за зебры!» в «Налиме»; «Недурственно!» в «Ионыче»), головоломных каскадов специальной терминологии (флотской в «Свадьбе с генералом»; лесоторговой в «Душечке») или абсурдно искаженной телеграммы («непонятное слово сючала« и «хохороны вторник« в той же «Душечке»), — усредненно интеллигентский и ничем особенно не интересный:

Серьезный недостаток Чехова — его русский язык, бесцветный и лишенный индивидуальности. У него не было чувства слова. Ни один русский писатель такого масштаба не писал таким безжизненным и безличным языком <…> Из всех русских писателей ему меньше всего опасно коварство переводчиков [Мирский 1992: 569].

Однако в каждом отдельном рассказе из нейтрального лексического материала возводятся изощренные лексические построения, напоминающие о приемах стихотворного языка [Шмид 1998; Жолковский 2024]⁴ и языка фарсовых текстов Чехова.

Вот типичный пассаж из пьесы «Предложение», написанной десятью годами раньше ЧВФ на во многом сходный сюжет — о нелепом сватовстве, чуть не кончающемся смертью:

Ломов. Извините, у меня сердцебиение… Извольте припомнить, в Маруськиных зеленях мой Угадай шел с графским Размахаем ухо в ухо, а ваш Откатай отстал на целую версту.

Чубуков. Отстал, потому что графский доезжачий ударил его арапником.

Здесь работают:

— простые корни: Маруся, зеленый, гадать, махать, катать, ездить, ухо, отставать;

— знакомые грамматические формулы: суффикс -ай, конструкция типа нога в ногу;

— элементарные повторы: тавтологическая конструкция (ухо в ухо), нагнетание одного суффикса (-ай-), аллитерации (на а, х, р, от, ст, д);

— и все это в последовательно специаль­ном — охотничьем — ключе.

В ЧВФ мы в каком-то смысле находим все то же самое, только в ключе домашнего интеллигентского философствования. Экстравагантно звучат, пожалуй, лишь подпись под школьной карикатурой: «Влюбленный антропос» — и назидательный повтор службистского варваризма: «— А вы манкируете, ох как манкируете». Но рассказ обогатил наш словарный запас и как минимум четырьмя первоклассными мемами, лишенными вербальной экзотики: 1) «Человек в футляре«; 2) «Как бы чего не вышло«; 3) «Женитьба — шаг серьезный«; 4) «Хоронить таких людей <…> большое удовольствие«.

2.2. Эти четыре лейтмотива пронизывают весь текст рассказа. Приведу полтора десятка сюжетно представительных, а лексически вполне заурядных фраз (курсив в цитатах мой):

Жена старосты <…> все сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.

Даже в очень хорошую погоду <он> выходил в калошах <…> и в теплом пальто на вате.

Ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло.

Ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и ходил он <…> потому, что считал своею <…> обязанностью. Мы <…> боялись его. И даже директор боялся.

Среди <…> скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности, вдруг видим: <Варенька> ходит подбоченясь, хохочет, поет, пляшет.

Мне кажется, она бы за него пошла.

— Пускай она выходит хоть за гадюку.

Идем, и вдруг <…> катит на велосипеде Коваленко, а за ним Варенька тоже на велосипеде, красная, заморенная, но веселая, радостная.

Уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас!

Я вчера ужаснулся!.. Женщина или девушка на велосипеде — это ужасно.

Если учитель едет на велосипеде <…> ученикам <…> остается только ходить на головах <…> эта забава совершенно неприлична для воспитателя юношества.

Тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно.

Но <…> когда он катился по лестнице, вошла Варенька и с нею две дамы <…> это было ужаснее всего <…> ведь теперь… дойдет до директора.

Варенька <…> захохотала на весь дом: — Ха-ха-ха!

В гробу выражение у него было <…> приятное, веселое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет.

Варенька <…> на похоронах <…> всплакнула <…> Хохлушки только плачут или хохочут, среднего <…> у них не бывает.

2.3. Запоминающимися эти фрагменты делает не только их прямой смысл (приведенные в порядке появления в тексте, они образуют краткий пересказ сюжета), но и тщательная словесная разработка, сплетающая их в целостную ткань. Обратим внимание, как перетекают друг в друга выделенные лексемы. Это:

— разнообразные лексико-семантические вариации на тему глагола движения (вы)ходить:

…выходить на улицу; выходить в пальто; ходить к нам; ходить на головах; как бы чего не вышло; как бы не дошло до начальства; ходят по обязанности; ходит подбоченясь; она бы за него пошла; пускай выходит хоть за гадюку; выйдешь за кого угодно; женитьба — шаг серьезный; вошла Варенька и с нею две дамы; футляр, из которого он не выйдет.

— примыкающие к ним другие глаголы движения и непо­движности:

Мавра всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу; ходить к нам и сидеть <у нас>; идем, и вдруг катит на велосипеде; едет на велосипеде — ходить на головах; когда он катился по лестнице, вошла Варенька.

— продолжающие эту цепочку игры с лексикой страха и долга:

…ходить к нам было для него тяжело; считал обязанностью; мы боялись его; директор боялся; скучные педагоги на именины ходят по обязанности; такая хорошая, что просто ужас; я ужаснулся; женщина на велосипеде — это ужасно; эта забава неприлична; с выражением ужаса на лице; вошла Варенька и это было ужаснее всего.

— дальнейшие контрапунктные игры с лексикой радости:

…ходит подбоченясь, хохочет; Варенька на велосипеде, заморенная, но веселая, радостная; такая хорошая погода, такая хорошая, что
просто ужас⁵; захохотала на весь дом: — Ха-ха-ха; хоронить большое удовольствие; в гробу выражение приятное, веселое, точно он был рад; хохлушки только плачут или хохочут.

Как можно видеть, знаменитые мемы рассказа, в которых откристаллизовались его важнейшие изотопии, закономерно взаимосвязаны как на событийном, так и на словесном уровне.

2.4. Важнейшим лейтмотивом является, конечно, заглавный образ «человека в футляре», и рассказ изобилует словесными вариациями на эту «человековедческую» тему. Таковы:

— самые общие и оценочные характеристики «человека»:

человек; люди; человек молодой; старик; женщина; девица; девушка; одна особа; верзила; предок человека; общественное животное; антропос; разновидности человеческого характера; честный человек; уважаемый человек; свободные люди; народ мыслящий; нехорошие, злые люди; человечек; кто угодно; проказник; пасквилянт; чинодрал; фискал; мерзкая рожа; глитай; бездельник; сутяга; такой господин, как; такие человеки в футляре; праздные женщины; рак-отшельник; улитка; хорек; паук; гадюка.

— наименования более специальных категорий лиц — термины родства, человеческих отношений, профессиональной, классовой и этнической принадлежности:

жена; сестра; сестрица; дочь; мамочка; брат; старшие; свой человек; товарищ; старший товарищ; граф; барин; барышня; староста; охотник; ветеринарный врач; доктор; учитель; педагог; преподаватель; воспитатель юношества; естественник; директор; попечитель; директорша; инспекторша; гимназические дамы; женская прислуга; повар; денщик; охотник; художник; чиновник; статский советник; гимназист; начальники; власти; духовенство; бедные; вся гимназия; семинария; храм науки; управа благочиния; полицейская будка; хохол; хохлушка; хохлята; кабак; шинок; весь город; все село; Афродита; Иуда; Тургенев; Щедрин; Бокль.

— «футлярные» существительные:

футляр; оболочка; родное село; печь; скорлупа; берлога; калоши; зонтик; пальто; вата; темные очки; фуфайка; халат; колпак; воротник; спальня; кровать; одеяло; полог; ставни; задвижки; двери; ящик; чехол; чехольчик; верх (экипажа); прошлое; улитка; древние языки; греческий язык; циркуляр; гроб; могила.

— предикаты «футляризации»:

уходить в; (за)прятать в; лежать в; закладывать (ватой); поднимать (воротник, верх экипажа); окружать себя (оболочкой); уединять от; защищать от; запрещать; сажать под арест; исключать; укрывать(ся); закрывать; откладывать; пристроить; одевать(ся); не выходить из; не сметь открыто заявить.

3. Моторика и каузативы

3.1. В плане моторики для Вареньки и ее брата характерна повышенная мобильность, ср. еще:

Коваленко <…> приехал <…> с сестрой; поживу с вами еще немного и уеду к себе на хутор; уеду, а вы оставайтесь тут; а мы <…> вперед едем; вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде.

Для Беликова, напротив, ходьба тягостна, а характерно сидячее и лежачее положение. Даже его езда на извозчике описывается с помощью глагола не движения, а сидения; его товарищеское хождение по квартирам коллег означает не выход из футляра, а соблюдение воображаемой обязанности, отсюда его молчаливое сидение; с сидячей позы начинается и его любовный квест:

Было у него странное обыкновение — ходить по нашим квартирам; ходить к нам и сидеть было для него тяжело; придет к учителю, сядет и молчит; посидит <…> час-другой и уйдет; когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх; ложась спать, он укрывался с головой; многолюдная гимназия, в которую он шел, была страшна <…> идти рядом со мной ему <…> было тяжко; он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь…; — Шо он у меня сидить? Сидить и смотрить; и он был так поражен, что не захотел идти дальше; и с занятий ушел; а под вечер <…> поплелся к Коваленкам; посидел молча минут десять и начал…

Повышается его подвижность лишь в кульминационном эпизоде:

— Я должен буду доложить господину директору <…>

— Ступай, докладывай!

Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился вниз по лестнице, гремя своими калошами. Лестница была высокая, крутая, но он докатился донизу благополучно; встал и потрогал себя за нос: целы ли очки? Но как раз <…> когда он катился по лестнице, вошла Варенька <…> и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше бы <…> сломать себе шею <…> чем стать посмешищем; ведь теперь <…> дойдет до директора <…> ах, как бы чего не вышло! — нарисуют новую карикатуру <…> прикажут подать в отставку; Варенька <…> глядя на его смешное лицо, помятое пальто, калоши <…> захохотала.

Здесь на редкость густо совмещены:

— привычные глаголы движения: тройное катиться, на этот раз применительно к Беликову, и входить — применительно к обычно более динамичной Вареньке;

— единственный во всем тексте глагол ступать, синонимичный к ходить и однокоренной с каламбурно подразумеваемыми ступенями лестницы, идти/ступать по которым герою, однако, не придется;

— один из редких в рассказе каузативных глаголов движения пихать;

— знакомые читателю «существительные футлярности» — воротник, калоши, очки, пальто;

— глагол ненавистного Беликову шумного звучания — греметь, ранее описывавший действия его антагониста («кричит Коваленко, гремя палкой по тротуару»), а здесь применяемый, причем в той же деепричастной форме, к самому Беликову;

— непременное беликовское как бы чего не вышло;

— высшая степень непременного же страха — ужас;

— смех героини;

— и неожиданно благополучный — в смысле физических последствий — исход сбрасывания со скалы…

3.2. Чтобы оценить эффектность этого эпизода, заметим, что он следует за сеансом «обязательного сидения» Беликова у Коваленко и постепенно назревает в ходе препирательства между ними на тему «футлярности»:

— Что же собственно вам угодно?

— Мне угодно только одно — предостеречь вас <…> Можете говорить, что вам угодно, — сказал <Беликов>, выходя из передней на площадку лестницы. — Я должен только предупредить вас…

Температура накаляется, и звучит первая угроза прибегнуть к каузативу насильственного движения — физически не очень конкретная, но являющаяся предвестием будущей отправки Беликова на тот свет:

А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.

Беликов уже направляется к выходу, но его слова об обязательном доносе выводят Коваленко из себя. С вежливых вы, вам (а впрочем, и уже прозвучавшего грубоватого «А кто…») он переходит на бесцеремонное ты, подразумеваемое в императивном Ступай, каковое далее реализуется в виде каузативного пихнул.

Чем так важна каузативность? На протяжении всего повествования каждый персонаж держится характерных для него форм поведения и передвижения, но Беликов еще и навязывает свои отрицательные каузативы коллегам, заставляя их не делать того-то и того-то и даже исключать того-то и того-то из гимназии. Ответом подавляемых коллег становится тоже каузативная попытка извлечь его из футляра: отобрать у него калоши и зонтик, вытащить клещами из дома, поженить.

Со своей стороны, Беликов пытается заставить Коваленко и Вареньку отказаться от ношения вышитой сорочки, хождения по улице с книгами и, главное, катания на велосипеде — и вот на эти-то уже лично на него направленные запретительные каузативы Коваленко и отвечает своими в высшей степени энергичными и негативными моторными каузативами ступай и пихнул.

В результате, по иронии судьбы и новеллистической композиции, к Беликову оказывается примененным лексически издевательское тройное покатился — катился — докатился,
рифмующееся с коваленковским катанием на велосипеде, но в случае Беликова приводящее к полной иммобилизации и окончательной футляризации:

Вернувшись к себе домой, он <…> лег и уже больше не вставал; он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал; теперь <…> он лежал в гробу; его положили в футляр, из которого он уже <…> не выйдет.

3.3. Но вернемся к лейтмотивной связке: «выход из футляра — как бы чего не вышло — выход замуж — женитьба шаг серьезный», которая может показаться натянутым каламбуром на совершенно разных значениях ключевых лексем, не­обоснованно приписываемых мною Чехову.

Сразу же заметим, однако, что потенциальный брак с Варенькой тревожит Беликова по линии и «выхода из футляра», и «как бы чего не вышло», и «серьезного шага»:

Варенька <…> сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький, скрюченный, точно его из дому клещами вытащили; решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он <…> еще глубже ушел в свой футляр; женитьба — шаг серьезный, надо <…> взвесить предстоящие обязанности <…> чтобы потом чего не вышло⁶.

Но и со стороны Вареньки этот брак подается как выход из своего рода футлярной ситуации, и игра на глаголе выйти (причем в отрицательной форме, перекликающейся с лейтмотивным как бы чего не вышло) возвращается:

Она бы за него пошла; жить ей у брата было не очень-то весело <…> по целым дням спорили и ругались; хотелось своего угла; тут уж <…> выйдешь за кого угодно <…> для большинства наших барышень за кого ни выйти, лишь бы выйти.

4. Парономастика

4.1. Более прихотливо, но не менее убедительно выглядит нарочито малороссийский кластер лексем с согласным «х»; например:

Назначили к нам нового учителя <…> из хохлов; а она <…> всё поет малороссийские романсы и хохочет <…> ха-ха-ха; Ходит подбоченясь, хохочет, поет, пляшет; она стала рассказывать ему <…> что <…> у нее есть хутор, а на хуторе живет мамочка; у хохлов тыквы называются кабаками; а Варенька <…> вдруг зальется: — Ха-ха-ха; к тому же Варенька <…> имела хутор; уеду к себе на хутор, и буду там <…> хохлят учить; нехай вин лопне; или он хохотал, хохотал до слез; уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас; Варенька <…> захохотала на весь дом: — Ха-ха-ха; и этим <…> заливчатым «ха-ха-ха» завершилось <…> и сватовство, и земное существование Беликова; хохлушки только плачут или хохочут.

Дополнительными мотивировками такого парономастического сплетения являются:

— общее ощущение повышенной фрикативности украинского языка по сравнению с русским;

— двойное присутствие согласного «х» в слове «хохол»;

— и не только специфическое сцепление «хохляцкого» мотива с «хохотом», но и более общее сопряжение темы «хохота, смеха, веселья» с позитивной — «дефутляризаторской» — ролью Вареньки и ее брата, до появления которых в тексте доминировали сугубо отрицательные футлярные эмоции⁷.

4.2. Эта мажорная гамма иногда иронически накладывается на футлярный минор:

А она <…> чуть что, так и зальется голосистым смехом; он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь; жить ей у брата было не очень-то весело; Варенька стала оказывать нашему Беликову явную благосклонность; Это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, — голова у него закружилась; — Варвара Саввишна мне нравится, — говорил он мне со слабой кривой улыбочкой; какой-то проказник нарисовал карикатуру <…> «влюбленный антропос»; карикатура произвела на него самое тяжелое впечатление; — какой-то пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и еще одну особу <…> я не подавал никакого повода к такой насмешке; нарисуют новую карикатуру, и <…> прикажут подать в отставку; Варенька <…> глядя на его смешное лицо, не удержалась и захохотала.

Мажорно-минорный контрапункт венчается загробной улыбкой довольного своим вечным футляром «жениха» и слезами пришедшей проститься с его телом «невесты». Финальный росчерк состоит в том, что, хотя на фабульном уровне Варенька всплакнула, на уровне повествования в описание похорон оксюморонно вплетается, — с помощью устойчивого образа хохлушки-хохотушки («Я заметил, что хохлушки только плачут или хохочут, среднего же настроения у них не бывает»), — внефабульный парономастический хохот. До кощунственного каламбура на эту вечную тему Чехов додумается лишь через полгода — в «Душечке» (в телеграмме про хохороны вторник)⁸.

4.3. Таким образом, смех, любимое орудие Чехова, вроде бы торжествует, но лишь во вставной новелле, да и то не полностью, — уже в ее эпилоге счастливый просвет объявляется временным:

У нас были скромные постные физиономии; никому не хотелось обнаружить «чувства удовольствия»  какое мы испытывали в детстве, когда мы бегали (глагол интенсивного движения! — А. Ж.) по саду… наслаждаясь полною свободой⁹; вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но <…> жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая <…> не стало лучше.

А далее следует возвращение на рамку — уже в регистре квазифилософского обсуждения персонажами непреодолимого господства футлярности.

Кстати, и окончательный переход на рамку, и предыдущие напоминания о ее наличии сопровождаются соответствующей пространственной оппозицией: вставной рассказ ведется Буркиным из темноты сарая, а Иван Иваныч слушает его на открытом воздухе. Это намечает как бы еще одну иллюстрацию к теме «футлярности»:

Иван Иваныч <…> сидел снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потемках <…>

— И этот <…> человек в футляре <…> едва не женился. — Иван Иваныч быстро оглянулся в сарай и сказал:

— Шутите!

Учитель гимназии вышел из сарая <…> и с ним вышли две собаки.

— Луна-то, луна! — сказал он, глядя вверх<…>

Оба пошли в сарай и легли на сене <…>

И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч все ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку.

4.4. Что касается повествовательных регистров, то они включают, помимо деления на авторскую рамку и рассказ Буркина, вставленный в этот вставной рассказ экфрасис карикатуры на Беликова; иноязычные фрагменты (древнегреческий, немецкий и многочисленные украинские); отзвуки бюрократического стиля любимых Беликовым циркуляров. Это мета­языковое измерение ЧВФ и провоцирует выявленные выше словесные игры, и натурализует — скрадывает — их.

Следует сказать, что языковой режим повествования выдержан не столько в усредненно правильном, сколько в вольно-приблизительном, так сказать, любительском, «свойском» ключе. Греческий язык представлен всего одним — всем известным — словом антропос; немецкое словосочетание kolossalisches Skandal приведено с грамматической ошибкой (без конечного -s в прилагательном; а в первой, журнальной публикации неправильно было написано и существительное — через Sc-).

Небрежно представлена и речь столь важных для сюжета украинских персонажей. Прежде всего они говорят в рассказе преимущественно по-русски, причем не только с окружающими, но и друг с другом, а их украинские реплики носят подчеркнуто орнаментальный характер. Но и они выписываются в тексте непоследовательно: так, в названии песни «Виют витры» буква -и- передает украинское звучание слов, но не написание (-i-), а в прозвище Беликова «глитай абож паук» (позаимствованном из заглавия пьесы Кропивницкого) та же буква отражает украинское написание, но не произношение (в русской передаче нужно бы -ы-, а вместо начального г- фрикативное х-). Примеры можно умножить, а на чей счет (персонажа-рассказчика? автора? корректоров? наборщиков?) отнести эти ошибки — особый вопрос¹⁰. Но общий межъязыковой тонус повествования очевиден — и лишний раз акцентирует внимание на словесной стороне дела¹¹.

5. Реальность/виртуальность

5.1. Обратимся к еще одной лейтмотивной фразе ЧВФ: как бы чего не вышло — и присмотримся теперь не к ее лексическому ядру, глаголу выходить, а к его причудливому грамматическому оформлению, несущему целый веер модальных коннотаций:

— сослагательности, альтернативности (благодаря бы);

— неопределенности (благодаря как и чего и глагольной форме среднего рода, на —о);

— частичности (чего);

— отрицательности (не);

— квазибезличности (благодаря подлежащему не в именительном, а в родительном падеже);

— и фатальности (согласно значению глагола).

Хотя сам оборот звучит идиоматично¹², построен он по вполне продуктивным правилам русской грамматики, а законным мемом оказывается постольку, поскольку текст рассказа насыщен вариациями на его составляющие.

В этом свете архисюжет рассказа можно кратко резюмировать так:

Герой, предпочитающий реальному — должное, гибнет от столкновения с ярким проявлением реальности; фабула строится на противопоставлении и совмещении должного/воображаемого с естественным/действительным, а повествование — на сочетании реализма с абсурдом.

5.2. Наметим основные мотивы, воплощающие этот глубинный сюжет:

— действительное, жизнь:

действительность раздражала его, пугала; отвращение к настоящему; оно, конечно, так-то так, все это прекрасно, да как бы…; футляр <…> уединил бы его <…> от внешних влияний; жить ей у брата было не очень-то весело; такая жизнь <…> наскучила; ничего больше не остается в жизни; наши <…> дамы <…> увидели цель жизни; в самом деле нужно жениться; образа жизни не изменил нисколько; жизнь потекла по-прежнему; не мое это дело; пускай <…> выходит хоть за гадюку;
завершилось все: и сватовство, и земное существование Беликова;
чувства <…> какое мы испытывали <…> в детстве; то-то вот оно и есть; живем в городе в духоте <…> проводим всю жизнь среди бездельников; нет, больше жить так невозможно!

— реализованность, то, что (не) произошло, глаголы в совершенном виде, неожиданное, вдруг, первое, новое:

Иван Иваныча <…> звали просто по имени и отчеству; дамы ожили <…> точно вдруг увидели цель жизни; оказалось, что Варенька не прочь была замуж; назначили к нам нового учителя; приехал он <…> с сестрой Варенькой; первое <…> знакомство <…> произошло на именинах у директора; вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены; и вдруг всех нас осенила <…> мысль; к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова; брат Вареньки <…> возненавидел Беликова с первого же дня знакомства; Варенька стала оказывать <…> Беликову явную благосклонность; это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково; все это <…> произошло как-то вдруг; это оказалось невозможным; образа жизни не изменил нисколько; и он не делал предложения, все откладывал; если бы вдруг не произошел kolossalische Skandal; какой-то проказник нарисовал карикатуру; идем, и вдруг <…> катит; и с занятий ушел, что случилось с ним первый раз в жизни; я тут ни при чем <…> не подавал никакого повода; стал одеваться быстро; ведь это первый раз в жизни он слышал такие грубости; докатился донизу благополучно; нарисуют новую карикатуру; встал и потрогал себя за нос; Варенька узнала его и <…> захо­хотала; и этим <…> завершилось все; положили в футляр, из которого он уже <…> не выйдет; он достиг своего идеала; была <…> дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами; не стало лучше; жизнь потекла по-прежнему.

— обязательное, требовать, должен, нужно, прилично, угодно:

постное есть вредно, а скоромное нельзя; целый ряд всяких запрещений, ограничений; дамы требуют, чтобы я непременно пригласил; что он должен жениться; что ему <…> нужно жениться; жениться необходимо каждому человеку; надо подумать, надо сначала взвесить <…> предстоящие обязанности, ответственность; разве <…> женщинам прилично ездить на велосипеде; считаю долгом уверить вас; забава совершенно неприлична для воспитателя юношества; мне угодно <…> предостеречь вас; надо вести себя очень, очень осторожно; вы должны с уважением относиться к властям; я должен <…> предупредить вас; я должен буду доложить; я обязан это сделать.

— воображаемое, предполагаемое, альтернативное, (не)мыслимое, модальные глаголы, вопросы, проверка реальности:

угнетал нас своею <…> мнительностью; считал своею товарищескою обязанностью; он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; можете себе представить, едва не женился; малороссийский язык <…> напоминает древнегреческий; всех нас осенила одна и та же мысль; мне кажется, она бы за него пошла; быть может, мы не допускали даже и мысли, что <он> может любить; Варенька не прочь была замуж; хотелось своего угла; клянусь, ты не читал; тут уж перебирать некогда; в любовных делах <…> внушение играет большую роль; стали уверять Беликова <…> он решил, что…; представьте, это оказалось невозможным; и он все <…> взвешивал предстоящие обязанности; по всей вероятности, в конце концов он сделал бы предложение; можете себе представить, катит на велосипеде; нехай вин лопне; шо он у меня сидить? шо ему надо?..; или, быть может, меня обманывает зрение; у вас впереди будущее; считаю долгом уверить вас; и прошу вас никогда так не выражаться; быть может, нас слышал кто-нибудь; целы ли очки; ведь теперь узнает весь город; да, он достиг своего идеала; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия; ах, свобода, свобода; даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья, не правда ли; кажется, что и звезды смотрят <…> ласково <…> и что зла уже нет на земле и все благополучно; давайте спать; видеть и слышать, как лгут <…> не сметь открыто заявить <…> и самому лгать <…> нет, больше жить так невозможно.

— сослагательность, бы, как бы не, чтобы, лучше бы, вот бы, едва не:

футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний; все говорил, как бы чего не вышло; ах, как бы не дошло до начальства; сядет и молчит и как будто что-то высматривает; наши дамы <…> боялись, как бы он не узнал; целый ряд всяких <…> ограничений, и —ах, как бы чего не вышло; женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нем не думали дурно; боялся, как бы чего не вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры; чтобы потом чего не вышло; чтобы <…> чего-нибудь не вышло; можете себе представить, едва не женился; а хорошо бы их поженить; она бы за него пошла; за кого ни выйти, лишь бы выйти; вот тут бы и отобрать у него калоши и зонтик; и в конце концов сделал бы предложение; хорошо бы пристроить его сестру за…; ах, как бы чего не вышло.

— альтернативы, причинно-следственные связи, если — то и другие модальные и подчинительные конструкции, сравнения и другие парные соотнесения, обороты с или — или, как, точно, прозвища:

как бы в доказательство своих слов <…> произносил: — Антропос; если кто <…> опаздывал <…> или доходили слухи о <…> или видели <…> то он… волновался и все говорил <…> как бы чего…; скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не…; и что если б <…> исключить Петрова <…> и Егорова, то было бы очень хорошо; спальня <…> маленькая, точно ящик;новая Афродита возродилась из пены; малороссийский язык <…> напоминает древнегреческий; чего только не делается <…> ненужного и это потому, что совсем не делается то, что нужно; что ему ничего больше не остается в жизни, как жениться; дамы <…> похорошели, точно вдруг увидели цель жизни; Беликов <…> скрюченный, точно его из дому клещами вытащили; женишься, а потом, чего доброго, попадешь в какую-нибудь историю; — Да ты же <…> этого не читал <…> — А я тебе говорю, что читал; тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно; за кого ни выйти, лишь бы выйти; ему ничего больше не остается в жизни, как жениться; он <…> казалось, еще глубже ушел в свой футляр;совершился бы один из тех <…> браков, если бы <…> не произошел kolossalische Skandal; или, быть может, меня обманывает зрение; у вас не храм науки, а управа благочиния; нет <…> поживу с вами <…> и уеду <…> на хутор, и буду там раков ловить; уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой; он даже название дал Беликову «глитай абож паук«; нарисовал карикатуру: идет Беликов в калошах… и с ним под руку Варенька, внизу подпись: «влюбленный антропос«;если учитель едет на велосипеде, то что же остается ученикам; и раз это не разрешено <…> то и нельзя; а кто будет вмешиваться <…> того я пошлю к…;если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать; быть может, нас слышал кто-нибудь, и, чтобы не перетолковали <…> и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить; лучше бы <…> сломать <…> шею <…> чем стать посмешищем; ведь теперь узнает весь город <…> нарисуют новую карикатуру, и кончится все это тем, что…; в гробу выражение у него было <…> веселое, точно он был рад, что <…> его положили в футляр, из которого он <…> не выйдет; и как бы в честь его <…> была <…> дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами; чувства, похожего на то, какое мы испытывали; даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья; а разве то, что мы живем <…> играем <…> разве это не футляр; ну, уж это вы из другой оперы.

— неопределенность, потенциальность, что-то, как-то, что угодно:

так-то так, все это прекрасно, да как бы чего не вышло; всякого рода нарушения; мы до сих пор как-то не замечали; все говорил, как бы чего не вышло; чего только не делается от скуки; выйдешь за кого угодно; за кого ни выйти, лишь бы выйти; как бы ни было, Варенька…; все это <…> произошло как-то вдруг; взвесить <…> чтобы потом чего не вышло; женишься, а потом, чего доброго, попадешь в какую-нибудь историю; какой-то проказник нарисовал; я не подавал никакого повода; а кто будет вмешиваться <…> того я пошлю к…; Я <…> с таким господином, как вы, не желаю разговаривать; можете говорить, что вам угодно; быть может, нас слышал кто-нибудь, и, чтобы <…> чего-нибудь не вышло; а разве я говорил что дурное про властей; сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет.

5.3. Особо выделю мотив, впрямую реализующий «абсурдность» (то есть одновременно реальность и нереальность изображаемого) — странное, ненужное, сомнительное, вызывающее недоумение, вопросы типа «разве…?«, но тем не менее имеющее место, типичное, неизбежное:

У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия — Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его <…> звали просто по имени и отчеству; что же тут удивительного! <…> людей, одиноких по натуре <…> на этом свете не мало; такие  люди, как Мавра, явление не редкое; он был замечателен тем, что всегда <…> выходил в калошах; в разрешении же <…> скрывался для него <…> элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное; нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние; доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов; было у него странное обыкновение — ходить по нашим квартирам <…> только потому, что считал своею <…> обязанностью; очень уж шумят у нас в классах <…>ни на что не похоже;да, едва не женился, как это ни странно;скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности; и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали; не допускали и мысли, что человек, который <…> ходит в калошах <…> может любить; делается <…> сколько ненужного, вздорного; выйдешь за кого угодно; совершился бы один из тех ненужных, глупых браков, каких <…> совершаются тысячи; как бы ни было, Варенька стала оказывать <…> благосклонность; почти каждый день гулял с Варенькой, быть может, думал, что это так нужно в его положении; ну вот к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова, которого даже и вообразить нельзя было женатым; какой-то странный образ мыслей, рассуждают они как-то <…> странно;какой-то проказник нарисовал карикатуру; какие есть нехорошие <…> люди; не понимаю <…> как вы перевариваете этого фискала <…> как вы можете тут жить;разве вы педагоги <…> позвольте, что же это такое; или, быть может, меня обманывает зрение; разве преподавателям и женщинам прилично…?; да как же можно? — крикнул он, изумляясь моему спокойствию; и он был так поражен, что не захотел идти дальше; вы же так манкируете; что же хорошего; а разве я говорил что дурное; человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с черной бородой чуть не по пояс; а разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте <…> пишем ненужные бумаги <…> разве это не футляр?

Этот мотив, пронизывающий речи как персонажей, так и третьеличного («авторского») рассказчика, играет важную сюжетную роль. На нелепые странности человека в футляре терроризированное им городское общество отвечает не менее нелепым намерением женить его, в ответ на что он осваивает ситуацию любви и женитьбы как очередной казус долженствования, будь то приятного/приемлемого или требующего циркулярной корректировки.

Любовный квест неадекватного действительности героя и его закономерный провал развертываются не типовым, а «странным» образом. В самом общем архетипическом смысле можно, конечно, сказать, что герой покушается на героиню, а она отвергает его. Но на деле он ведет себя типичным для него футлярным образом: не столько покушается на брак, сколько пытается соблюсти очередные вменяемые ему обязанности и проследить за соблюдением героиней возлагаемых на нее. Лица не общим, а абсурдным — футлярным — выраженьем отмечена и развязка: физически она оказывается для героя благополучной, но так, чтобы чего не вышло, не получается.

* * *

Набор цитат, приведенных выше под разными тематическими рубриками, но не выборочно, а по возможности полно и всегда в порядке их появления в повествовании, более или менее покрывает весь текст рассказа. В результате становится очевидным, с одной стороны, сколь широк разброс вариаций на каждую из тем, а с другой — сколь часто одни и те же фрагменты фигурируют под разными рубриками, свидетельствуя о густоте тематических совмещений и словесных сплетений в пределах даже небольших отрезков текста.

Я постарался четко прописать доминантную вербальную цепочку — «мастер-троп» рассказа:

ФУТЛЯР — (НЕ) ВЫХОДИТЬ ИЗ — КАК БЫ НЕ ВЫШЛО — СТРАННОЕ — ЧТО ЖЕ ХОРОШЕГО? — ХОДИТЬ — ХОХЛЫ — ХОРОШО (БЫ) — ХОХОТАТЬ — ВЫХОДИТЬ ЗА — ШАГ СЕРЬЕЗНЫЙ — УДОВОЛЬСТВИЕ ХОРОНИТЬ — НЕ ВЫХОДИТЬ ИЗ — РАЗВЕ НЕ? — ФУТЛЯР —

и показать, как этот дизайн реализован в тексте ЧВФ.

Подтвердилась стройность чеховского повествования, функциональность каждого сюжетного хода, смысловая мотивированность каждой грамматической конструкции, выисканность каждого самого обычного слова и продуманность каждого его повтора. Эта установка Чехова на «плетение словес» не рассматривается ни в рамках представления о бедности чеховского языка, ни в концепции «случайностности» чеховского нарратива¹³, ни в модели чеховской поэтики как своего рода «энциклопедии некоммуникабельности»¹⁴ — и потому ждет адекватного теоретического осмысления.

1. За обсуждение и замечания автор признателен В. Беспрозванному, О. Лекманову, Л. Пановой, А. Степанову, И. Сухих и В. Шацеву.

   Я следую устоявшейся трактовке ЧВФ (см., например: [Сухих 1990; Щеглов 2013: 532–547]), воздерживаясь от полемики с работами, которые исходят из тезиса, что последовательная объективность чеховского дискурса означает подрыв любых прочтений, не учитывающих принципиальной дистанции между авторской позицией и точкой зрения рассказчика, тем более воплощенного рассказчика-персонажа, каковым в ЧВФ является коллега заглавного героя Буркин — не исключено, что глубоко к нему несправедливый. Критическое рассмотрение этого изощренно аргументируемого подхода (см. исследования О. Богдановой, И. Булкиной, В. Звиняцковского, Е. Иваньшиной, В. Щацева) — интересная теоретическая задача, но здесь оно предпринято не будет. Говоря предельно кратко, на мой взгляд, в ЧВФ «объективное» отделение голоса вставного рассказчика от авторского позволяет Чехову заострить гротескность образа Беликова, возложив моральную ответственность за это на «субъективного» Буркина. О проблематике чеховской объективности см.: [Степанов 2008].[↩]

2. Об архетипе странствующего змееборца см.: [Щеглов 2013: 537–538; Эпштейн 2023].[↩]
3. См.: [Шацев 2012: 161]; ср.: «Едва только произнес Фома последнее слово, как дядя схватил его за плечи <…> и с силою бросил его на стеклянную дверь, ведшую из кабинета во двор дома. Удар был так силен, что притворенные двери растворились настежь, и Фома, слетев кубарем по семи каменным ступенькам, растянулся на дворе <…>

   — Гаврила, подбери его! — вскричал дядя <…> и чтоб через две минуты духу его не было в Степанчикове!»[↩]

4. Ср. программные высказывания Чехова о языке лермонтовской «Тамани», доказывающем «тесное родство сочного русского стиха с изящной прозой» и заслуживающем детального разбора, «как разбирают в школах, — по предложениям, по частям предложения… Так бы и учился писать». Правда, в этих суждениях Чехов не был оригинален, почти буквально вторя Григоровичу, повторявшему за Белинским (см.: [Жолковский 2016: 399]).[↩]
5. В устах Вареньки слово ужас звучит позитивно, как высшая степень хорошего, а для Беликова знакомство с ней обернется-таки ужасным падением с лестницы, чем, собственно, чревата уже и хорошая погода, ибо он даже в очень хорошую погоду выходил в калошах.[↩]
6. Добавлю, что вымученный комплимент насчет приятности малороссийского языка означал рискованный шаг за пределы правительственных циркуляров (так называемого валуевского указа 1863 года и его последующих уточнений), предусмотрительно облеченный Беликовым в футляр античности.[↩]
7. Выше я включил в малороссийский х-кластер фразу Вареньки о хорошей погоде. В самом слове хороший ничего специфически украинского нет, но Варенька произносит его с характерным для нее возбужденным повтором (ср. еще: такие груши, такие дыни, такие кабаки; такой вкусный, такой вкусный) и начинает свою реплику с украинизма «уже ж» (значащего «не так ли?»).

   Вообще же, употребления лексемы хорош- образуют в рассказе красноречивую цепочку вариаций на его важнейшие темы, ср.:

   «Даже в очень хорошую погоду выходил в калошах; если б из второго класса исключить Петрова, а из четвертого Егорова, то было бы очень хорошо; а хорошо бы их поженить; все наши гимназические дамы ожили, даже похорошели, точно вдруг увидели цель жизни; директорша намекнула ему, что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного <…> человека, как Беликов; какие есть нехорошие, злые люди! — проговорил он, и губы у него задрожали; уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас; было видно по лицу, что ему нехорошо; о том, что вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде <…> дойдет до попечителя <…> что же хорошего?«

   Ср. выше примеч. 5, а также иронические повторы оборота жили хорошо в «Душечке».[↩]

8. См. выше о женщинах-губительницах; о перекличке «хохорон« с «хохотом« см.: [Жолковский 2022: 338].[↩]
9. Отсылка к детству позволяет окутать аурой невинности момент людоедского злорадства по поводу смерти ближнего.[↩]
10. В немецком Чехов мог путаться, но вряд ли в украинском, ср. его комментарий к слову глитай в ЧВФ: «»Глитай, абож паук» — это название одной малороссийской пьесы. Глитай значит паук, а вся фраза значит «паук, или паук», т. е. объясняется, что значит глитай. Это непереводимо на иностранный язык» (письмо О. Василь­евой от 25 февраля 1899 года [Чехов 1981: 103]).[↩]
11. Это никак не отменяет сюжетной важности вербальных мотивов. Так, Варенькины витры знаменательно перекликаются с уже известными читателю страхами Беликова, заранее обрекая союз героев на неудачу: «Ложась спать, он укрывался с головой <…> в закрытые двери стучался ветер <…> И ему было страшно под одеялом«.[↩]
12. Все такое плохо поддается переводу, не говоря уже о несохранении единства оборота при его последовательных появлениях в тексте; ср. непереводимость оборота мы с Ваничкой/Васичкой в «Душечке» (см.: [Жолковский 2022: 349–350]).[↩]
13. См.: [Чудаков 1971].[↩]
14. См.: [Щеглов 2013; Степанов 2005].[↩]