Авторские теории творчества / Ред. Т. А. Касаткина. М.: ИМЛИ РАН, 2025. 544 с.

Во введении Т. Касаткина справедливо замечает, что последние два века исследователи часто подходят к тексту со своей собственной или заимствованной у других теорией творчества и методологией исследования. К чему это ведет? К смыслопорождающим, а не открывающим смыслы автора анализам текста. К субъективным интерпретациям, не являющимся адекватными воле автора.

Каковы интенции авторов данного коллективного труда? Представить «ряд описаний теорий творчества, которыми руководствовались, которые осознавали по ходу творчества, которые в том или ином виде эксплицировали для читателя и которые воплотили в творения и хотя бы отчасти проговорили или оставили возможность реконструировать стороннему взгляду сами творцы» (с. 10).

Как восстановить методологически авторские теории творчества? Путем глубокого погружения исследователя в корпус сохранившихся текстов автора — желательно весь корпус. Касаткина подчеркивает, что «основным положением является представление о том, что теория любого творения содержится в полноте в нем самом (и содержится в полноте только в нем самом)» (с. 11). Об этом однозначно говорили поэты: «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным», — писал Пушкин Бестужеву, делясь впечатлениями от просмотра «Горя от ума» (с. 454). То же утверждали философы, в частности Бахтин: «Понять — это значит найти его <понимаемого> собственную меру и мерить его этой мерой (а не чуждой ему)» (с. 11).

Метод чтения художественных текстов рецензируемого научного издания, в терминологии Касаткиной, «субъект-субъектный». Авторы статей раз за разом демонстрируют искусный герменевтический анализ: многократно пристально перечитав тексты, являют их толкования согласно замыслу создателя. Статья за статьей ты убеждаешься в продуктивности субъект-субъектного метода, в глубинном постижении смысла произведения путем внимательного следования за той или иной нитью как необходимой составляющей всего художественного полотна. Своего рода гарантом адекватности интерпретации мне видится ее глубинность в соответствии с христианской сущностью каждого из авторов статей, их христианским прозрением священного в повседневном, вечного во временном. Та загадочность сердцевины, что прикровенно выражена анализируемыми ими писателями, тщательно исследуется и бережно предъявляется читателю как явленное откровение о мире и человеке. Нам предстоит воспринять открытое, приобщиться к передаваемому опыту, обрести ключи для личной трансформации и тем самым — преобразования мира. Подчеркну важность для авторов сборника функцио­нального аспекта: каждая из статей деятельно направлена на читателей, включая видение перспектив их изменения (личности, жизни).

Рассмотрение проблем, изложенных во введении, продолжено Касаткиной в статье, посвященной авторской теории творчества как теоретической проблеме и двум ее аспектам: теории адекватного восприятия произведений искусства (равно как и явлений действительности) и двусоставного образа как фундаментального и всеобъемлющего творческого принципа. Не в первый раз обращаясь к этим темам, в данной статье исследователь излагает описание двусоставного образа, его структуры и функций в рамках рефлексии Достоевского над своим творческим методом. Касаткина передает читателям органику собственного христианского восприятия образа в его непосредственности и как проявления евангельской истории.

Кому посвящены статьи книги? К. Корбелла рассматривает вопрос об авторской задаче в «Новой жизни» Данте. В. Сергеева показывает пространство средневековой аллегории («Видение о Петре Пахаре» У. Ленгленда). Кроме общей для книги тематики эти статьи подвигают задуматься об адекватности нашего восприятия метафоры и аллегории. В формулировке Касаткиной метафора — «способ достижения того, что живет на самой границе доступного для ощущения и переживания» (с. 18), в ней содержится «точнейшая — в случае великих авторов (они потому именно и великие) — передача обычно не фиксируемых, не осо­знаваемых и труднодостижимых пограничных состояний, раскрывающих путь за привычные нам пределы. Если мы их не испытывали — это не значит, что их не бывает» (с. 18–19).

А. Гачева исследует авторские концепции творчества, сформировавшиеся у тех представителей русского космизма, которые принадлежали к активно-христианской линии мысли (Н. Федоров, А. Горский, Н. Сетницкий, В. Муравьев). Вера в способность слова непосредственно воздействовать на реальность, присущая человечеству на синкретической, магической стадии его развития, получила у них новое обоснование в учении о Божественных энергиях и представлении о человеке как сознательном и свободном проводнике этих энергий в мир. Развивая проблематику имяславия, космисты намечали вектор движения от имяславия к имядействию, от словесно-художественного исповедания и проектирования совершенного образа мира к его осуществлению в реальности (с. 196). Они способствуют видению творчества как внутренне соборного, а подлинной истории словесности — как истории общего дела.

Теории творчества Достоевского посвящен целый блок статей. В центре внимания Т. Магарил-Ильяевой — размышления о духовном пути в докаторжный период Достоевского и его теории раннего творчества. Касаткина углубляется в теорию образа и теорию восприятия искусства Достоевского. Исследование Н. Подосокорского посвящено роли истории в жизни и творчестве Достоевского, тому, как исторические реалии создают в художественных произведениях дополнительные сюжеты, как исторические личности становятся ключами к личностям героев писателя, а герои раскрывают исторические личности в неожиданных ракурсах.

Е. Иванова рассматривает авторские концепции творчества В. Брюсова и А. Блока как двух полюсов русского символизма. Символизм как направление не был хором единомышленников, в нем проявляется «солидарность солистов» (с. 448). В его рамках сосуществовали разные концепции, включая полюса: сосредоточенного на себе и ведущего к себе Брюсова и Блока как проводника к глубинному.

Е. Моисеева анализирует особенности авторской поэтики И. Бродского, категории, на которые он опирался для описания своего творчества и поэзии в целом.

Последний блок посвящен английским творцам-филологам — Инклингам, их теориям создания «вторичных миров». В центре внимания М. Штейнман находятся Дж. Р. Р. Толкин, К. С. Льюис и О. Барфилд, общее смысловое поле их творчества. А. Гумерова исследует авторскую теорию мифа в произведениях К. С. Льюиса.

Во введении Касаткина наметила логику сборника, выразив согласие или расхождение во взглядах с авторами статей. По завершении чтения еще раз возвращаешься к этим ценным урокам мастера.