Виктор Клемперер, немецкий литературовед еврейского происхождения, был учеником Карла Фосслера, под руководством которого в 1914 году написал хабилитацию о Монтескье. Во время Второй мировой войны Клемперер находился в Германии и чудом остался жив. День за днем он протоколировал в своем дневнике все, что происходило в нацистской Германии. «Речь идет не о крупных событиях, а о тирании современности, о которой забудут. Тысяча комариных укусов хуже, чем удар по голове. Я наблюдаю и записываю комариные укусы», — зафиксировал он в своем дневнике в апреле 1944 года1 (II, 470–471).
«Записная книжка филолога», в которой Клемперер описал насильственную трансформацию немецкого языка во времена нацизма, была опубликована в 1947 году2, однако всемирную известность ученый получил только в середине 1990-х, когда в издательстве Aufbau Verlag вышло полное собрание дневниковых записей 1933–1945 годов под названием «Свидетельствую до конца» (на русском языке впервые опубликованы в 2025 году). Публикация этих записей не только дает повод для дальнейшего осмысления биографии Клемперера в эпоху нацизма, но и позволяет реконструировать тот филологический контекст, в котором они родились.
Принадлежа к привилегированной части еврейского населения и будучи женат на арийке, в ранние годы нацистского режима Клемперер все еще надеялся на лучшее. Семья Клемпереров была хорошо известна в Германии и за ее пределами. Виктор — кузен Отто Клемперера, знаменитого дирижера, и родной брат Георга Клемперера, авторитетного врача (именно его приглашали к участию в консилиуме для лечения В. Ленина в 1922–1923 годах). «Мы оба попали в «Брокгауз»», — скажет Виктор о себе и о Георге (I, 459). Об Отто — «Из всех Клемпереров выживет, пожалуй, он один. Vanitatum vanitas» (II, 127).
Виктор Клемперер принадлежал тому же поколению компаративистов, что и Лео Шпитцер, Эрих Ауэрбах, Эрнст Роберт Курциус. В 1930-х годах Ауэрбах, Шпитцер, Томас Манн и другие ученые и писатели, лишившиеся права на преподавание в немецких университетах, покинули Германию. Такая возможность, однако, предоставилась далеко не всем филологам [Apter 2006].
В середине 1930-х годов, находясь в Германии, Клемперер оказался в том же положении, что и Ауэрбах. Если их не уволили сразу, прямо в 1933-м, то только по одной причине: благодаря статусу ветеранов Первой мировой войны, который в этот — очень короткий — период служил, пусть и шатким, гарантом неприкосновенности. В 1915 году Клемперер воевал на Западном фронте, а с марта 1916-го ввиду слабого здоровья получил должность военного цензора и занимался перлюстрацией писем в городе Ковно (сейчас — Каунас), а затем в Лейпциге. После войны был награжден почетным орденом, став кавалером баварского Креста за военные заслуги 4-го класса (I, 11). Ауэрбах участвовал в боях на севере Франции, был тяжело ранен в апреле 1918 года, а в 1919-м награжден Железным крестом II степени3. На послабления надеялся и Л. Шпитцер4, однако уже в 1933-м его лишили университетской должности, и он эмигрировал в Турцию, где занял в Стамбуле филологическую кафедру. Место Шпитцера получил Курциус5.
В 1933 году Клемперер дал присягу правительству Гитлера, о чем впоследствии очень жалел. По свидетельству Шпитцера, Ауэрбах тоже поддержал «антиеврейские начинания новой власти». В развернутом предисловии к «Исторической топологии» Д. Колчигин цитирует соответствующий фрагмент письма Шпитцера Карлу Лёвиту (от 21 апреля 1933 года):
Когда начались гонения на евреев, то он <Ауэрбах>, как я слышал (сведения возмутительные, но вполне достоверные), отстранился от этих несчастий и даже радовался такому повороту событий; теперь, когда он наконец-то понял, что сидит с нами на одной галере, мне сложно ему верить: кто не знает, на какой он стороне в решающий момент, тот пусть не удивляется, что потом все его сочтут чужаком. Сам я, как вы знаете, к «убежденным иудеям» не принадлежу — всем лучшим я обязан христианскому влиянию, — но в бедственные времена просыпается какое-то атавистическое чувство солидарности [Ауэрбах 2022: 46–47].
Ни подтвердить, ни опровергнуть эти слухи невозможно. Достоверно известно лишь одно: в сентябре 1934 года Ауэрбах произносит «Клятву немецких госслужащих», «подразумевающую верность национал-социализму и лично Гитлеру» [Ауэрбах 2022: 164].
Пожалуй, именно последние слова из письма Шпитцера о чувстве солидарности служат достаточным объяснением тому, почему в 1936 году, перебравшись в США, Шпитцер, всегда помогавший Ауэрбаху, передал кафедру в Стамбульском университете именно ему [Ауэрбах 2022].
Безусловно, Клемперер сам рассчитывал получить место Шпитцера. Запись от 15 мая 1935-го: «Шпитцер не уйдет до 1936 года. Меня, «само собой разумеется, рассматривают — но наряду с Курциусом»» (I, 241). Последнего Клемперер серьезным соперником не считал: «совершенно исключаю, что он захочет в Константинополь» (I, 241), у него много французских связей, и он богат. Кроме того, Клемперер надеялся на протекцию Фосслера, который «неоднократно вступался» за него «перед Шпитцером» — запись от 31 июля 1935 года (I, 251).
Решение Шпитцера стало для Клемперера неприятной неожиданностью [Apter 2006: 51]. В дневниковой записи от 17 июля 1936 года филолог описывает свою встречу с Эдмондо Чионе, историком философии, «amico del Croce, antifascista», в которой раскрываются обстоятельства назначения Ауэрбаха (I, 329):
<Чионе> рассказал, как Ауэрбах попал в Стамбул. Он уже год сидел во Флоренции, и Кроче дал отзыв о нем. (А я, протестуя, обращался к Фосслеру! Stupidone io!). Сейчас Ауэрбах освежает свой французский в Женеве. А Шпитцер в Италии оперировал тем, что назначение получит человек, действительно владеющий французским! (I, 329)
Поездка Шпитцера в Италию относится к лету 1935-го. С Ауэрбахом он встретился в Болонье и уже тогда, предчувствуя неминуемую опасность, предложил ему место в Стамбульском университете [Ауэрбах 2022: 164]. Шпитцер был прозорлив. В сентябре 1935 года, согласно «Нюрнбергским расовым законам», отчуждались все привилегии ветеранов Первой мировой войны. В январе 1936-го Ауэрбах оставил должность ординарного профессора кафедры романской филологии в Марбурге, передав ее Вернеру Краусу.
К этому времени Клемперер уже был уволен из Дрезденского высшего технического училища, где руководил кафедрой романистики. Это случилось весной 1935-го — обычным почтовым уведомлением: «На основании § 6 Закона «О восстановлении профессионального чиновничества» <…> я внес предложение о Вашем увольнении. Документ об увольнении прилагается. И. о. управляющего Министерством народного образования» (запись от 2 мая, I, 235). 4-го мая Клемперер записал: «…моя кафедра снова будет занята. Следовательно, меня уволили не с целью экономии. А как еврея» (I, 238).
И Ауэрбах, и Клемперер понимали: ждать больше нельзя. Еще до стамбульской неудачи — через своего брата Георга — Клемперер пытался «наладить связи с японским представительством» (I, 373). Все было безуспешно, надежда таяла с каждым днем. Немецкий романист мало кого мог заинтересовать за границей; гораздо охотнее приглашали ученых-естественников.
Гуманистом в изгнании (термин Э. Саида) можно считать не только Ауэрбаха, но и Клемперера, пережившего внутреннюю эмиграцию и в минуты тяжелых сомнений не утратившего человеческого достоинства:
Мои дневники и записки! Я повторяю себе снова и снова, что, если их найдут, они могут стоить жизни не только мне, но и Еве, и многим другим людям <…> Имею ли я право на это, должен ли это делать по мере моих сил, или это преступное тщеславие… (Запись от 27 сентября 1944 года; II, 560.)
В этом смысле нацистская Германия для Клемперера — та же terra aliena, что и Стамбул для Ауэрбаха [Said 1983].
С сухостью хрониста Клемперер фиксирует, как постепенно сжимается вокруг них кольцо репрессий. Запрет неарийцам пользоваться читальными залами (запись от 9 октября 1936-го) — крайняя нужда в деньгах вплоть до невозможности купить туалетную бумагу (запись от 15 апреля 1937-го) — обязательное декларирование имущества (запись от 30 июня
1938-го)… В 1940 году Клемпереру и его жене Еве запретили проживание в их собственном доме: им «предстояло мыкаться по так называемым еврейским домам Дрездена, переживая постоянные обыски, аресты, унижения, издевательства» (I, 17).
В июле 1941-го Клемперер указывает на радикальную смену риторики, демонстрируя эту мысль на примере табличек на ресторанах и магазинах: от «Juden Unerwünscht», привычной, «неизбежно затертой» фразы, до новой и более болезненной: «Für Juden verboten» (I, 712). Через полгода, в ноябре 1941-го, после публикации статьи Геббельса был обнародован запрет на общение с евреями. Дневниковая запись от 2 июня 1942-го включает в себя 31 пункт общих предписаний — от выселения из дома до ограничения покупок до одного часа. За списком следуют слова: «Сейчас мы живем буквально милостыней» (II, 107). В феврале 1945 года после бомбардировки Дрездена Клемперерам чудом удалось бежать в Баварию, где они оставались до конца войны.
Описание бытовых подробностей жизни, болезни жены, отношений с соседями, работы над новыми статьями будет, я полагаю, в большей степени интересно биографу, нежели широкому читателю или специалисту по компаративистике. Одна из важнейших тем обеих книг Клемперера, которую хотелось бы осветить подробно, — соотношение языка и власти, искажение языка повседневности.
Безусловно, филологический дневник Клемперера вырастает из его общих дневников6: в «Свидетельствую до конца» постепенно, в ряде записей, появляется своего рода раздел «К языку tertii imperii». Подобно Л. Марксу, Клемперер использовал свои знания в области филологии как действенное средство борьбы с нацистским мышлением. Протоколируя изменения в немецком языке, Клемперер, по мысли Э. Эптер, описал «модель лингвистического доминирования» [Apter 2006: 57], насильственной языковой экспансии внутри одной культуры.
Интралингвальный перевод (термин Р. Якобсона), созданный Клемперером, последовательно демонстрирует: «слова могут уподобляться мизерным дозам мышьяка», «их незаметно для себя проглатывают, они вроде бы не оказывают никакого действия, но через некоторое время отравление налицо» [Клемперер 1998: 26]. Одно из первых слов, зафиксированных филологом как специфически нацистское, — Strafexpedition (карательная экспедиция). Хороший знакомый Клемпереров так объяснил значение этого выражения, комментируя неприятную ситуацию с рабочими на заводе: «Да ничего особенного, крови не было, просто поработали дубинками, немножко касторки для прочистки мозгов» [Клемперер 1998: 60]
«Карательная экспедиция» вызвала у Клемперера ассоциацию с чем-то колониальным, ему сразу представилась «негритянская девушка», ждущая наказания, а вслед за этим послышалось «щелканье бича из носорожьей шкуры» [Клемперер 1998: 60].
Затем на смену «карательным экспедициям» пришли регулярные полицейские акции и концлагеря. От касторки до концлагеря дистанция была коротка — и с позиции лингвистики, и с позиции социологии. Смыслы множились, видоизменялась и искажалась семантика слов. Понятие «гуманность» (Humanität), за которым «закрепилась репутация слова из лексикона евреев и либералов» [Клемперер 1998: 321], было замещено понятием «человечность» (Menschlichkeit). Это «вполне вписывалось в программу онемечивания корней слов и уничтожения слов иностранного происхождения» [Apter 2006: 58].
В дневниках Клемперер описывает, как происходило последовательное исключение еврейского населения из культурной и социальной жизни Германии. Один из ярких примеров —
в главе «Кафе «Европа»», где показан процесс нордификации понятия «Европа»: «Любое европейское начало исходило от нордического человека, или северного германца, всякая порча и всякая угроза — из Сирии и Палестины; поскольку никак нельзя было отрицать греческих и христианских истоков европейской культуры, то и эллины, и сам Христос стали голубоглазыми блондинами нордически-германских кровей» [Клемперер 1998: 208].
Процесс создания «легенд» в середине XX века Клемперер с точностью показал и в ряде дневниковых записей «Свидетельствую до конца». Здесь смыслоразличительно все, даже артикли в немецких словах. Так, в апреле 1937-го Клемперер заметил, что слово «фюрер» ко дню рождения Гитлера начали писать без артикля (Fürers Geburtstag). По сути, перед нами еще одно свидетельство культа Гитлера, его неприкосновенности (запись от 25 апреля 1937 года; I, 390). И это — только начало. Впоследствии иначе осмысляется рождение не только фюрера, но и Христа. Запись от 30 марта 1938 года свидетельствует:
В Берлине мужчина доставляет свою жену в клинику на роды. Над ее кроватью висит изображение Христа. Мужчина: «Сестра, картинку нужно убрать, не хочу, чтобы первое, что увидит мой ребенок, был еврейчик» <…> Мужчина уходит. Вечером ему телеграфирует врач: «У вас сын. Снимать картину нет необходимости, ребенок слепой» (I, 451).
В декабре того же года Рождество начинают связывать не с Христом, а с Германским рейхом: «Вчера впервые в Третьем рейхе рождественский обзор газеты полностью лишен христианского содержания. Рождество Великой Германии для немецкой души возрождение света, воскрешение Германского рейха. Еврей Иисус, а также все духовное и общечеловеческое устранено» (запись от 25 декабря 1938 года; I, 503). В декабре 1940-го утверждается новая идея: «Вираж слова. Родня (Sippe). В Средние века нормально употребительное слово для семьи. В Новое время уничижительное. Теперь с аффективным сиянием. «Рождество — праздник Родни»» (I, 628).
Важно и то, что параллельно с языком Третьего рейха «в Сионе» работают над созданием другого, не менее искусственного, языка. Клемперер предсказывает: это будет «поневоле новый иврит» (запись от 28 января 1943-го; II, 305), смесь библейского иврита с элементами европейских и американских языков.
Языковая концепция Клемперера — явление не изолированное: она тесно соотносится с лингвистическими поисками эпохи, теориями Фосслера, Шпитцера и Ауэрбаха7. Идея Фосслера об «имманентности языкового чутья» и об «осмысленном импульсе» («Борьба с абстракционизмом в современном языкознании», 1928), запускающих процесс лингвистических изменений, повлияла на многих ученых. Для Клемперера — в неменьшей степени, чем для Ауэрбаха, — она явилась «фактором филологического выживания» [Ауэрбах 2022: 29].
Филологический дневник Клемперера заканчивается воспоминанием об одной женщине из баварского села. На вопрос, за что во времена нацизма ее посадили в тюрьму, она отвечала: это «все из-за слов» [Клемперер 1998: 364]. Заметки Клемперера, по его признанию, также родились «из-за слов». Безупречный свидетель обвинения, Клемперер продемонстрировал, что происходит с культурой, когда судьба искаженного слова определяет судьбу нации. Именно поэтому филологический квартет — Фосслер, Шпитцер, Ауэрбах и Курциус, о котором со ссылкой на Р. Уэллека упоминает Колчигин8, можно было бы — по праву исторической памяти — расширить до квинтета. Его пятый участник — Виктор Клемперер.
- Cсылки на дневники Клемперера [Клемперер 2025] здесь и далее приводятся в круглых скобках с указанием тома и номера страницы.[↩]
- В русском переводе см.: [Клемперер 1998].[↩]
- Подробную периодизацию жизни и творчества Ауэрбаха на русском языке см.: [Ауэрбах 2022].[↩]
- Во время Первой мировой войны Шпитцер служил в цензурном управлении, где отслеживал переписку итальянских пленных в Германии. Этот опыт отразился в его монографии «Перифразы для понятия «голод» в итальянском языке…»: «В письмах итальянских военнопленных цензура вычеркивала упоминания о недостатке продовольствия в концентрационных лагерях, тогда как сами военнопленные были заинтересованы в том, чтобы дать понять своим родным о переживаемых ими лишениях, в расчете на получение от них пищевых посылок. Это создавало удобные условия для интересного лингвистического эксперимента, при котором вокруг аффективно окрашенного психологического комплекса («голод») нарастала группа узуальных или индивидуальных иносказаний, заменяющих привычный термин, изъятый цензурным запретом. Эти перифразы, по мнению Шпитцера, являются тем фондом, из которого язык может почерпнуть необходимые средства для замены слов, по тем или иным причинам вытесняемых из языкового обихода» [Жирмунский 1928: XII]. См. также: [Spitzer 1920].[↩]
- Поступок Курциуса вызывал впоследствии немало вопросов и трактовался неоднозначно: «Был ли Курциус политически наивен, полагая, что идеал европейского гуманизма, им предложенный, может рассматриваться вне исторических обстоятельств его эпохи?»
[Ernst… 1995: 260]. См. также: [Apter 2006]. О гуманистической концепции Курциуса, изложенной в его труде «Немецкий дух в опасности», см.: [Колчигин 2023].[↩] - Cр. запись, сделанную летом 1941 года: «Язык Третьего рейха все время вокруг меня и не отпускает меня ни на мгновенье <…> Что же я до сих пор собрал <…> взято только из прессы и языка повседневности, разбросано по моему дневнику, напоминает «бумажных солдатиков», и так же, как с ними, я не знаю точно, когда начал собирать и когда возник план сделать из них однажды книгу» (I, 681).[↩]
- В 1920 году Шпитцер зафиксировал языковой опыт (на примере итальянского языка) современности в своей монографии о перифразах, а в 1934 году опубликовал статью о бытовании слова nazi во французском языке («La vie du mot nazi en français», 1934). Из «Комментария к диалогу Лео Шпитцера и Франца Маутнера»: «Nazi — венерическое заболевание; из жаргона бандитов и воров, насмотревшихся на туберкулоидный сифилис в Hôpital du Midi…» [Колчигин 2022: 61]. Cм. также комментарии В. Махлина к проблеме бахтинского переосмысления идей Фосслера и Шпитцера: [Бахтин 2000].[↩]
- См.: [Ауэрбах 2022: 58]. См. также: [Wellek 1960; Gumbrecht 2002]. Х. Гумбрехт включает в свой список в том числе и В. Крауса.[↩]