В предыдущей статье предлагаемого цикла рассматривались вопросы, связанные со столь обычной в художественной литературе ситуацией дороги [Цимбаева 2024]. В данной работе описываются некоторые из бесчисленных проблем, обусловленных самим фактом жизни в домах середины XVIII — начала XX века, но не упоминавшихся писателями указанного периода как слишком привычные для их современников. Можно даже признать, что дорожная тема на страницах произведений встречается чаще, чем домашняя. Только в исторических романах или в описаниях непривычного читателям-современникам жилища (бедных лачуг, роскошных дворцов или пещер разбойников) авторы уделяли внимание собственно повседневному быту персонажей. Знакомый же большинству быт был им малозаметен. Лишь немногие писатели, как Пушкин или Джейн Остин, умели заметить значительное в общепринятых мелочах.
Однако, сознаваемые или нет, различные стороны домашнего быта, включая просто предметы мебели, обои и свет, нередко прямо влияли на жизнь, здоровье и смерть персонажей. В полюбившемся многим поколениям детей рассказе А. Куприна «Слон» (1907) болезнь маленькой девочки бессимптомна: «У нее ничего не болит и даже нет жару. Но она худеет и слабеет с каждым днем». Доктор ставит диагноз в духе послереволюционной апатии интеллигенции, которая на детей распространяться не могла: «Поймите же, что ваша дочка больна равнодушием к жизни, и больше ничем…» Разумеется, Куприн не описывал случай из врачебной практики, но как вообще могла возникнуть странная идея угасания ребенка от скуки? Была ли это фантазия на злобу дня или аллегория (хотя и напечатанная в детском журнале)? Или история имела опору в окружавшей писателя реальности? Имела, и не одну.
«Отменно прочен и покоен»
Прежде чем обратиться к вопросам жизни и смерти, попробуем оценить общее устройство домов, где обитали герои произведений середины XVIII — начала XX века и их прототипы или сами авторы. Красивые, часто просторные дома рассматриваемого времени имели множество особенностей с точки зрения удобства проживания. Пушкинское описание имения Онегина: «Почтенный замок был построен, / Как замки строиться должны: / Отменно прочен и покоен / Во вкусе умной старины» — дано как бы глазами молодого человека, для которого полувековая давность — уже древние времена. В действительности дворянские усадьбы в России начали строить по образцам европейского барокко, а позже классицизма не ранее середины XVIII века. А. Болотов, чьи воспоминания цитировались в другой статье данного цикла [Цимбаева 2022c], одним из самых первых начал в 1760-е годы перестраивать дедовскую избу в приличный дворянину дом. В своих записках он много места уделил идее и ходу этой перестройки, дал план дома, который представлял, по сути, сильно увеличенную избу [Болотов 1993: 233–245, письмо 107]. Его невеста с матерью жили в сдвоенной крестьянской избе, вросшей в землю и покосившейся, — и носили там туалеты с кринолинами! Подобные избы стояли до середины XVIII века и полностью сносились потомками прежних владельцев, не ограничивавшихся, как Болотов, полумерами.
Основной период строительства дворянских гнезд в России пришелся на 1770–1812 годы (после Отечественной войны новое строительство было редкостью из-за всеобщего безденежья), что и определило их стилистическое единство. Поэтому усадебный дом Онегина мог быть выстроен в лучшем случае его прадедом, а судя по описанию интерьеров в стиле екатерининского времени — скорее дедом.
Более поздний виток строительства усадеб пришелся на эпоху модерна, но примеры их немногочисленны.
Французские поместья полностью перестраивали чуть раньше, с конца XVII века, подражая стилю Версаля, однако они редко попадали в художественные произведения, ведь центром притяжения для «лучшего общества» и для писателей веками оставался Париж.
Напротив, для англичан именно загородные дома, а не лондонские квартиры или даже особняки были любимым местом жизни и, соответственно, местом действия романов. «Красивое современное здание» (как в «Гордости и предубеждении» Дж. Остин), целиком и наново построенное в неоклассическом (палладианском) стиле, было исключением в данный период, причем малопочтенным: возникает подозрение, не разбогатевший ли плантатор-работорговец из Вест-Индии или индийский «набоб» его владелец. Особняк подлинно благородного семейства рос как генеалогическое древо:
Позднейшие обитатели добавляли все новые и новые пристройки, соответственно потребностям своих семей, а так как это делалось с равным пренебрежением к удобствам внутри и архитектурной законченности снаружи, вся постройка имела вид скопища зданий, внезапно застывших на месте в самый разгар контрданса1.
Получавшийся результат был живописен, по-своему гармоничен, создавал впечатление «родового гнезда чистокровного, истинного, доблестного дворянства»2.
Однако внутри возникало множество запутанных, продуваемых сквозняками переходов и лестниц, и в этом смысле нет разницы между готическим домом XIV–XVI веков в «Антикварии» В. Скотта, строившимся веками разностильным Донуэллским аббатством мистера Найтли в «Эмме» Дж. Остин и явно неоготическим (начала XIX века) особняком в «Холодном доме» Ч. Диккенса.
Главной особенностью русских и французских домов и квартир в столицах была анфиладная система с насквозь проходными комнатами, что исключало малейшую возможность уединения. Домашняя жизнь полностью подчинялась общественной, все комнаты оказывались доступны для приема гостей безотносительно к достатку владельцев. Хозяйка знаменитейшего в течение полувека литературного салона мадам Рекамье спала в гостиной на своей увековеченной великими художниками кушетке; в усадьбе Осиповых в Тригорском (ставшей известной как «дом Лариных», хотя не совсем справедливо) хозяйка также спала в гостиной, ее сын — на диване в кабинете, в этой же анфиладе спала А. Керн, приезжая погостить. Поэтому тайные свидания можно было устраивать только в торцовых комнатах анфилады, но и там они оставались небезопасными, так как двери в анфиладах никогда не имели замков3.
Вне анфиладной системы непонятна так называемая устная новелла Пушкина (безотносительно к ее реальному авторству и достоверности эпизода) о свидании поэта с графиней
Финкельмон, когда единственный выход для любовника из спальни хозяйки вел через комнату ее мужа4. Только комнаты, отведенные детям и девицам, закрывались для посещений. В Тригорском комната Евпраксии Вульф («Зизи, души моей кристалл») вынесена на черную половину ради уединения. Такова и комната Софьи в «Горе от ума» [Цимбаева 2003: 103–108].
Английские дома и квартиры были всегда вертикальны — и в деревне, и в городе. Даже лесной домик в «Любовнике леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса имел две комнатки, одна из которых на втором этаже, хотя дешевле и проще было бы построить их рядом. Дом в Лондоне сопоставим по размеру с парижской или петербургской квартирой, только поставленной вертикально и с отдельным входом с улицы. Каждая комната была изолированной, запиралась, гости допускались только в некоторые. Расплачиваться за такую планировку приходилось непрерывным хождением по узким лестницам в пределах дома и даже квартиры (например, квартира Холмса на Бейкер-стрит охватывала фрагментарно три этажа, часть которых занимали другие жильцы, что было характерно для всех многоквартирных домов Лондона5).
«Двойные окна, камелек…»
Нынешнее впечатление о сохранившихся особняках, превращенных в музеи, не отражает реальность прошлого. Толстые, прочные стены и высокие, просторные помещения с элегантной меблировкой привлекательны только на вид. Прежде всего жилье было сырым. Английские дома обогревались, но не протапливались, воздух был теплым только у камина. В спальнях камин зажигали только перед сном и утром перед вставанием: возня горничной у камина в восемь часов утра будит персонажей половины английских романов XIX века, но без этого подниматься с кровати было бы мучительно. Во французских домах камины зажигали совсем редко из экономии. Д. Фонвизин был потрясен, застав французскую маркизу за обедом с сыном и горничной на кухне:
Она же без всякого стыда отвечала мне, что как нет у нее за столом людей посторонних, то для экономии, чтобы не разводить огня в камине столовой комнаты, обедает она на поварне, где в очаге огонь уже разведен. Жаловалась мне, что дрова очень дороги… [Фонвизин 1893: 350]
В России топили хорошо, но только при хозяевах; редкие семьи безвыездно жили в усадьбе, не уезжая надолго в гости, на сезон в город и т. д. (и, соответственно, из города в деревню); обычно дом пустовал по полгода или вообще годами. Так, семья, приехавшая из Парижа в русскую деревню на самое короткое время в «Вишневом саде», должна была найти его отсыревшим и пропахшим плесенью. Заботливый Фирс рад был бы постоянно топить дом, но средств на это не имел; Варя из экономии, конечно, не топила пустующие комнаты. Топливо представляло солидный расход повсюду, кроме русских усадеб, окруженных собственными лесами. В контрактах обязательно указывалось, включены ли дрова в оплату; например, требование актера в водевиле Д. Ленского «Лев Гурыч Синичкин»: «Две тысячи, квартира, дрова, свечи и два бенефиса» (действие V, явление 6). Впрочем, даже в крепостные времена в доме среди северного леса у Онегина «перед камином стол накрыт» не только для уюта, но и для лучшего использования тепла. К концу трапезы
Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит.
Другими словами, стало холоднее в комнате, хотя и обогреваемой дополнительно печью в другом ее углу (если принять за дом Онегина интерьеры Михайловского Пушкиных).
Дрова или уголь экономили, отапливая комнаты в меру их использования. Обитатели дома весь день совместно переходили из комнаты в комнату (гостиную, столовую, даже гардеробную). Особенно характерно это было для Англии, что и отражено во многих английских художественных текстах. Хозяин дома мог позволить себе уединиться в кабинете или библиотеке, но чаще и он проводил время с семьей. Не возбранялось сидеть в одиночестве, но в нетопленом помещении, поэтому комнаты выстуживались и отсыревали.
Была еще одна причина сырости. Свечи, керосин и особенно газ выделяли водяной пар как продукт горения. Испуская теплоту, они нагревали помещение, но не высушивали. Сырость текла по стенам равно императорских дворцов (они-то как раз очень редко посещались владельцами) и бедных домишек, обитателям которых не хватало средств на топливо, покрывала их грибком и плесенью, нередко замерзая зимой до инея (даже в роскошном Версале!).
«Оставьте град неугомонный»
В XIX веке два города можно было бы назвать мегаполисами: Лондон (округленно 950 тыс. человек в начале XIX века, 4,5 млн. в конце XIX века, а далее он рос на 100 тыс. человек в год!) и Париж (около 700 тыс. и 2,5 млн. соответственно). Два крупнейших города Российской империи вместе с Берлином и Веной входили в список самых больших городов Европы: 220 тыс. жителей к началу XIX века и более миллиона (в Москве чуть меньше) в конце.
Скученность жизни была значительной, потому что медлительность личного и общественного транспорта вынуждала жить максимально близко к месту службы или развлечений. Все это влияло на облик городов и воздух даже в наиболее респектабельных частях. Уже в «Эмме» Дж. Остин (1815) старик-отец скорбел об участи замужней дочери: «В Лондоне все нездоровы, иначе и быть не может. Сущее несчастье, что ты вынуждена жить там!.. <…> И дышать этим скверным воздухом!..» Ответ дочери звучал смешно даже для современников: «Да нет же, сэр, — у нас не скверный воздух. Наша часть Лондона не в пример лучше остальных. Лондон вообще — это одно, а мы — совсем другое, как можно смешивать <…> У нас столько воздуха!» Она оправдывается близостью Бранзуик-сквер (сада в Блумсбери), где, конечно, дышалось легче, чем на глухих улицах, но не более. А между тем эпоха смогов была еще впереди.
Воздух больших городов к середине XIX века стал задымленным и очень загрязненным. Причиной являлось, во-первых, использование дров или угля во всех домах для отопления и кухонных надобностей и дым из бесчисленных фабричных труб, не проходивший никакой очистки фильтрами6.
Чудовищные лондонские смоги второй половины XIX века столь ярко и часто описаны в литературе, что говорить о них здесь нет надобности; в меньших масштабах они повторялись во всех крупных городах. Улицы не имели зелени, дворы Петербурга, Парижа и чаще всего центра Москвы представляли собой каменные мешки (в Лондоне дворов вообще уже почти не осталось); старинные парки и бульвары, сохранившиеся до наших дней, не спасали сильно разросшиеся города от недостатка свежего воздуха.
Загрязненность воздуха также определялась, особенно в городах, скверной канализацией. В Париже нечистоты просто выплескивали из окон на улицы, где специальные канавки в середине тротуаров служили для их стока в Сену; позднее примитивная канализация выводила их на «поля орошения» по краям города. Пэлем у Бульвер-Литтона эпатирует парижан рассказом, как, прогуливаясь по улицам тотчас по приезде из Англии, «свалился в пенистый поток, который вы именуете сточной канавой, а я бурной речкой».
В Лондоне действительно такого не было, но от этого становилось еще хуже. Только в 1848 году Закон об общественном здоровье предписал домовладельцам вырыть выгребные ямы, однако за отсутствием двориков их обычно делали… в подвале дома, откуда шло зловоние (об этом пишут врачи тех лет, а писатели-современники обходят тему молчанием — за исключением Д. Д. Карра, который в знаменитом романе «Дьявол в бархате» изображает конец XVII века). Выводной коллектор существовал, но не все дома к нему подводились; нечистоты текли в Темзу, ставшую клоакой уже при Диккенсе. По этой причине «трое в лодке» вынуждены были полдня ехать на поезде вверх по реке, прежде чем сесть в лодку, хотя, казалось бы, та же Темза текла почти мимо их дома.
В этом отношении русские столицы выигрывали, так как выгребные ямы во дворах бывали повсюду, а нечистоты регулярно вывозились. Но улицы были покрыты конским навозом от десятков тысяч лошадей, служивших единственной тягловой силой грузового, общественного и личного транспорта.
Этим определялась гигиена жилища. Испарения жидкой грязи поднимались вверх, проникали в дома, принося не только соответствующий запах, но и болезни. Высыхая в летнюю жару, грязь превращалась в пыль, насыщенную мириадами бактерий. Бактерии и пыль оседали на мебели, коврах и бесчисленных драпировках, обязательных для атмосферы уюта с 1830-х годов почти целый век. В домах пыль вытирали сухой щеткой, что зафиксировано изображениями служанок на картинах7 и изредка в литературе8. Болезнетворный воздух от сухой уборки не оздоравливался. Полы, правда, обычно мыли, но этого было недостаточно при обилии в комнатах ковров и тканых покрытий, которые (только при наличии двора) выбивались раз в год. Именно загрязненный, пропыленный воздух становился катализатором чахотки, которой страдало столько персонажей. И неудивительно, что простейшим средством для автора избавиться от лишнего героя было уморить его воспалением легких или чахоткой, ведь это полностью соответствовало статистике смерти от легочных заболеваний.
Для защиты от пыли и паразитов в отсутствие хозяев мебель покрывали чехлами (это часто неприятно удивляет неожиданно приехавших хозяев, как, например, в «Войне и мире») или вообще выносили в теплые чуланы. В «Лунном камне» У. Коллинза (1868) восстановление меблировки дома, где хозяева не жили около года, становится сюжетно значимым ходом, но современному читателю непонятно, зачем вообще комнаты полностью оголили. Приготовление долго не используемых комнат для жизни требовало, помимо уборки и возвращения мебели, двух взаимоисключающих процедур: проветривания и протапливания, что, однако, было совершенно невозможно в Лондоне эпохи смогов и не избавляло от паразитов. Самые уютные на вид викторианские интерьеры были и самыми вредными. А иной раз и опасными!
«Весна живит его»
На указанные круглогодичные проблемы солнце не влияло, но некоторые имели сезонный характер. Зимний бессимптомный упадок сил героев и весеннее возрождение к жизни — довольно характерное явление в литературе. Приносило ли солнце какую-то пользу, помимо чисто психологической?
Потолки и стены белили свинцовым суриком и белилами. Описание их смертельной вредности можно найти в книге В. Гиляровского «Мои скитания» (гл. 5, «Обреченные»). Конечно, на потолке они не вредили, но ведь могли и потихоньку осыпаться… Стены нередко покрывали модными полвека подряд зелеными панелями или ткаными обоями с красками на основе мышьяковистой кислоты9. Так, вызывающая полное одобрение Б. Шоу квартира миссис Хиггинс в «Пигмалионе» украшена моррисовскими обоями и занавесками (то есть в стиле декоратора У. Морриса), что обязательно требовало зеленоватого дерева для мебели, дверей и отделки стен; этот стиль долго определял вкусы изысканного и обеспеченного круга. Три стеклянные двери-окна ведут на балкон, выходящий на Темзу, что обеспечивает неизбежную в лондонском климате сырость. В сочетании с сыростью и плесневым грибком краски начинали испускать мышьяковистый водород — ядовитый газ, провоцировавший легочные заболевания (еще один катализатор чахотки!) и приводивший в умеренной концентрации к малокровию (разрушались красные кровяные тельца) [Сборник… 1888]. Малокровие стало к рубежу веков наиболее распространенной болезнью. В 1867 году в России запретили употребление худшей — швейнфуртской, или венской, — зелени (краски с 58 % мышьяковистой кислоты) для окраски тканей, но менее вредные соединения продолжали использовать до начала XX века. Люди — в богатых домах по преимуществу! — дышали насыщенным мышьяком воздухом!
И вот, наконец, причины медленного бессимптомного угасания героев или героинь. Девочка в «Слоне» Куприна болеет давно, первоначально от обычной болезни, но комнату больного тогда не проветривали, опасаясь сквозняка; за закрытыми окнами богатой квартиры в организме постепенно мог накапливаться мышьяк, вызывавший не отравление в духе детективных романов, а малокровие. К нему добавлялись миазмы городского воздуха. Необходимая после ухода слона основательная вентиляция квартиры могла вызвать временное оживление организма. Надолго ли — другой вопрос. Куприн мог не сознавать первотолчок своей романтической истории, но таковой в избытке давала окружавшая его жизнь.
Еще больше причин для такой гибели таила викторианская действительность, где сырой климат и неоткрывавшиеся окна создавали губительное сочетание. Сильнее всего эти факторы влияли на детей, болезненных лиц, угнетенных переживаниями и т. п. Дора Копперфилд у Диккенса, Лили в «Кенелме Чиллингли» Бульвер-Литтона и многие другие умирают не только по желанию их создателей — в их необъясненных кончинах была отражена реальность.
Весна приносила тепло, открывались окна, и, как ни плох был наружный воздух, сколько бы пыли и бактерий он ни приносил, он хотя бы уменьшал риск домашних опасностей. Солнце действительно лечило.
«Свеча темно горит»
Солнце лечило и тем, что в светлое время реже зажигали свечи. До появления электричества любое освещение было слабым — и слабым становилось зрение. Проблемы со зрением важно учитывать, когда писатели изображают, а художники рисуют пейзажи: немногие видели их отчетливо. Небесполезно оценить степень освещенности сцен из произведений тех лет.
Например, жанровая сценка из «Гордости и предубеждения» (книга первая, гл. XI): в большом и богатом доме малоприятные друг другу персонажи проводят вечер в одной гостиной — что их держит вместе? Камин первоначально не зажжен, так что не экономия угля. Свет! У камина сидят хозяин дома с любимой девушкой — на каминной полке, несомненно, стоят традиционные симметрично расположенные канделябры, обычно на две свечи каждый. Открыт рояль, на котором должна быть пара прикрепленных подсвечников (на старинных инструментах, использовавшихся и гораздо позже, они сохранились) или канделябр. Мистер Дарси читает на диване, причем книгу приходится класть на стол под лампу на две-три свечи (подобная ей стоит на столе Пушкина в Михайловском); мисс Бингли с книгой подсаживается вплотную к нему, и это выглядит невинно, так как обосновано необходимостью сесть у света (читать, держа книгу в руках, до появления электричества было невозможно)10. За столиком ее сестра перебирает драгоценности, очевидно, при свете одной свечи. Героиня, Элизабет, сидит в дальнем углу комнаты с шитьем: в качестве незваной гостьи она не может попросить себе отдельную свечу, а сесть у столика с драгоценностями не желает из-за неприязни к ней хозяек дома. Таким образом, обширная комната освещена девятью-десятью свечами и камином — это роскошно для семейного вечера, а между тем, на позднейший взгляд, здесь царит полутьма, один персонаж храпит на диване почти невидимый, а героиня шьет чуть ли не на ощупь.
В любой комнате оставались темные уголки, удобные для тайных затей. В спальне, при свете единственной свечи по ту сторону полога, супруги или любовники казались друг другу скорее тенями. Бани едва освещались закрытым от водяного пара фонарем на одну свечу (такие же вешали в каретах или носили как потайные фонари в детективах XIX века).
Отсюда традиция вечернего чтения вслух: лампа стояла на столе перед читавшим, дамы сидели вокруг и шили, мужчины располагались в отдалении и только слушали; отдельная свеча для каждого члена семьи на целый вечер считалась неоправданным расходом для среднего семейства. Только появление электричества, заставившее в конкурентной борьбе с ним подешеветь газ и керосин, а в борьбе с керосином — свечи, к концу XIX века сформировало привычку к чтению про себя.
Однако слабая освещенность комнат — это не самая серьезная проблема, связанная с тогдашними источниками света. Восковые свечи в обиходе прежних веков были редкостью из-за дороговизны. В «Эмме» Дж. Остин при описании роскоши чужого имения одна героиня восклицает: «Восковые свечи в классной комнате! Остальное пусть дорисует ваше воображение». Непонятно, что она имела в виду: вряд ли в респектабельном доме использовали дурно пахнувшие и сильно коптившие сальные свечи, а кроме них, альтернативу восковым свечам в то время составляли лишь масляные лампы, которые вешали на кухне, но вряд ли в детской.
Столь же непонятна одна из самых ярких сцен «Нортенгерского аббатства» (1817), пародировавшая готические «романы ужасов». Героиня находит глухой ночью при «таинственных» обстоятельствах рукопись, которую мечтает немедленно прочитать, и поспешно снимает нагар со свечи: «Увы, при этом она ее погасила <…> На несколько мгновений охваченная ужасом Кэтрин окаменела. Все было кончено. Не осталось даже тлеющей искорки на фитиле, которую можно было бы со всей осторожностью попытаться раздуть»11. Но раздувать искорки, как первобытным людям времен «Борьбы за огонь» Ж. Рони, не требовалось! Еще в XVII веке появились картонные спички12 (упоминаются, например, в пьесе У. Конгрива «Так поступают в свете», 1700), они служили для переноса огня со свечи на камин и т. п. В начале XIX века в хорошо поставленном доме, где оказалась Кэтрин, в спальне на прикроватном столике, несомненно, стояло огниво в виде красивого приборчика. Зажечь свечу можно было в любой момент, что понимали все читатели тех лет, смеясь над паникой героини, парализовавшей ее ум.
Как признак роскоши восковые свечи сохранялись и в начале XX века: в «Идеальном муже» О. Уайльда (1895) в доме Чилтернов, согласно первой ремарке, «с потолка над лестницей спускается люстра с восковыми свечами»13. Эта деталь или является данью изысканным вкусам автора, или подчеркивает старомодную элегантность владельцев — газ для них слишком зауряден, а электричество слишком современно, чтобы считаться модным в высшем свете.
Однако элегантность люстры со свечами имела оборотную сторону. Духота бальных зал, на которую жалуются персонажи любого романа, где описывается бал, объяснялась не только скоплением народа, но и свечами: одна свеча поглощала примерно столько же кислорода, сколько человек, и выделяла углекислоту, следовательно, большие люстры в бальных залах существенно усиливали духоту в помещениях, где окна никогда не открывали, опасаясь тяжелых простуд у разгоряченных танцоров. Неудивительно, что девицам становилось дурно в бальной зале!14
В середине 1830-х годов появились стеариновые свечи, которые были гораздо дешевле восковых и потому чаще использовались. Они имели не сразу обнаруженный «недостаток»: по технологии производства в них добавляли мышьяковистый ангидрит, известный читавшим главу «Токсикология» в «Графе Монте-Кристо» или почти любой детективный роман под названием «белый мышьяк». При нагревании он выделялся в воздух. Его концентрация в свечах была незначительной, но при большом количестве зажженных свечей в закрытом помещении или близком к ним расположении читавших людей вредила здоровью, особенно в сочетании с упоминавшимися выше другими соединениями мышьяка.
Так, Дора Копперфилд постоянно сидит вечерами рядом с работающим мужем, чиня ему перья. Его крепкое здоровье может выдержать небольшую концентрацию мышьяка, ее здоровье страдает. Тем более что в их дурно поставленном доме с пьяной прислугой свечи неизбежно были худшего качества, а к их вреду добавлялся вред от безобразной уборки дома, где сохранялась болезнетворная пыль, от крыс на кухне, от немытой провизии и посуды. Хотел ли Диккенс, всегда осуждавший плохих хозяек в своих романах, покарать Дору за безответственность смертью? Как журналист он владел необходимой информацией в области токсикологии. По этой же причине неудивителен нездоровый вид Кедди Джеллиби из «Холодного дома», которая годами по многу часов писала под диктовку матери при свете стеариновой свечи, непрерывно дыша парами мышьяка.
Свечи с мышьяком запретили в 1860-е годы, но к тому времени Дора, Лили из «Кенелма Чиллингли» Бульвер-Литтона и многие другие герои уже погибли. Газ и керосин своей дешевизной вытеснили свечи.
В. Скотт одним из первых устроил газовое освещение у себя в Эбботсфорде — к неудовольствию домашних, которым не нравился запах газа. Но запах — просто неудобство по сравнению с подлинной опасностью. Взрывы газа и возгорание ламп в литературу (в отличие от прессы тех лет), как правило, не попадали. Зато вплоть до начала XX века герои поднимаются в спальню со свечами в руке, хотя в доме есть газ или керосиновая лампа. Причина в том, что светильный газ и керосин никогда не использовали в спальнях, где окна всегда были закрыты. При недостаточной очистке оба выделяли как побочный продукт горения сернистую кислоту, которая легко разлагалась на сернистый газ — смертельный яд — и воду. При наличии в помещении дополнительного водяного пара (а он непременно возникал от общей сырости дома) сернистый газ превращался в серную кислоту, выпадавшую в виде миниатюрного кислотного дождя! Конечно, он не капал с потолка, но обои вполне могли отсыреть, а стекло и металлические предметы в комнатах быстро покрывались белым налетом. Гигиенисты XIX века, фиксируя вред для здоровья, еще не умели вполне проанализировать проблему15. Ученые понимали, что для предотвращения отравления необходима сильная вентиляция, а открывать окна ночами считалось вредным до самой Первой мировой войны, когда представления о гигиене резко сменились на противоположные: в английской литературе 1930-х годов нередко звучит тема открытых или закрытых окон как водораздел между поколениями16.
Английские жилые помещения с вечными сквозняками, на которые жаловались иностранцы и порой сами англичане, по сути, были практичнее теплых закупоренных комнат: камины действовали как вытяжки, подъемные окна из-за своей «гильотинной» конструкции имели огромные щели, отовсюду дуло, но холодный сквозняк безопаснее, чем ядовитые пары!
Бороться с серными и мышьяковыми парами и осадками было бы легко при хорошей вентиляции комнат и влажной уборке, но беда была именно в том, что к ним редко прибегали.
«Еще есть недостаток важный…»
Отсутствие влажной уборки было связано не с недостатком знаний о ее полезности, а с недостатком воды в домах. Низший ранг в иерархии слуг представляли судомойки (в России иногда еще кухонные мужики), которые в действительности выполняли обязанности, связанные с мытьем всего — от полов и сапог до сервизов, и отвечали за наличие воды в доме. Так, Козетта у В. Гюго в «Отверженных» обязана наполнять бак с водой, но в таком случае она же должна заниматься и мытьем посуды (в трактире это непрерывная работа), а не вязать чулки на продажу. Если же в качестве судомойки нанята другая прислуга, та и должна носить воду. Как женатый мужчина, Гюго из-за гендерных стереотипов того времени не принимал участия в домашних делах и мог просто не знать о распределении ролей между слугами. Это была забота хозяйки.
В «Графе Монте-Кристо» (гл. XII) описывается среднебуржуазный дом в Париже, во дворе которого устроен «небольшой фонтан, бивший из бассейна, обложенного раковинами и камнями, — роскошь, которая возбудила среди соседей немалую зависть»17. Роскошью тут являлась не красота, а очень дорогой механизм бьющей струи в плоском квартале Маре (вообще-то, он был бы не по карману скромным героям Дюма) и, главное, сам факт наличия воды при доме! Однако ж для питья она наверняка не годилась.
Питьевую воду покупали у проверенных водоносов или водовозов во весь указанный период во всех городах либо отправляли за ней собственных слуг. Так, в великолепных бытописательных мемуарах XIX века, знаменитых «Рассказах бабушки», Е. Янькова говорит о необходимости отправлять слугу за водой с Пречистенки аж на Студенец или Три-Горы [Рассказы… 1989: 181–182]. Вода из Москва-реки или из дворового колодца считалась для питья непригодной. В сельской местности использовали ключи, колодцы, колонки с насосом или просто воду из ручья; качество воды зависело от местных условий и колебалось в огромных пределах даже на самой ограниченной территории. В городах водоснабжение к середине XIX века становилось тем хуже, чем больше строилось водопроводов! Первый водопровод в Москве, Екатерининский (начат в 1779-м, реально стал действовать в 1826–1834 годах), шел от чистых мытищинских ключей к городским фонтанам, давал хорошую воду, хоть и мало.
Увеличение городов привело к падению качества воды. Водопроводы вели ее от ближайших рек (Москва-река, Нева, Темза, Сена и т. д.), до крайности загрязненных фабричными и канализационными стоками. Даже стирать белье в реках стало невозможно, хотя на картинах самого начала XIX века это еще обычное явление. В 1859–1870 годах в Петербурге проложили водопровод, первоначально только в одной части города, где располагался Зимний дворец и жили наиболее респектабельные круги. Фильтры для очистки сделали из песка, но не подумали о необходимости чистить сами фильтры. В результате фильтрованная вода в лучшем районе города текла значительно более грязная и насыщенная бактериями, чем невская! Только усовершенствование системы очистки водопроводной воды к 1898 году сделало ее в три раза лучше речной, однако она оставалась малопригодной для питья даже после домашнего фильтрования и кипячения18. Но и такой воды приходилось к началу XX века всего по 20 литров на душу населения в день. А между тем 17 % территории тогдашнего Петербурга занимала проточная вода великолепных рек. Ситуация в других крупных городах была намного тяжелее.
По водопроводам шла только холодная вода. Горячую воду для питья, бритья и мытья в России обеспечивали чайники, согреваемые на дровяной плите, или самовары. Практичнее всего были английские котлы для воды, встроенные в угольные плиты, которые грели воду всякий раз, когда она разжигалась для стряпни. Но широкое распространение цирюлен (в литературе они фигурируют вплоть до середины XX века), куда мужчины ходили каждое утро (или вызывали цирюльника со всем необходимым на дом), связано было именно со сложностью и дороговизной получения кипятка в доме: разжигать плиту было экономично только в семейном доме. По этой же причине холостяки никогда не заводили кухню, а посылали за обедом в трактир. Наихудшей ситуация была в Париже: там дешевле было послать слугу даже за чашкой кофе в кафе, чем пытаться варить его дома.
Из-за недостатка и качества воды страдала гигиена не только жилья, но и тела, чему посвящена другая статья данного цикла [Цимбаева 2022b].
«Ложе неги»
В сравнении с последующими эпохами тело страдало и от обычной мебели, даже дорогой. Мягкая мебель, такая изысканная на вид и приятная по форме с середины XIX века (до этого времени она и на вид не располагала к отдыху), была в действительности жесткой: она набивалась опилками, соломой, тростником, конским волосом, реже — быстро сваливавшейся и привлекавшей моль шерстью и вместе с тем легко продавливалась. Поэтому в домах без претензий стоял «удобно продавленный» диван или кресло, а в приличных домах мягкую мебель приходилось регулярно перебивать.
Роскошные на вид ложа XVIII–XIX веков были крайне неудобными. Пышные перины очень быстро сваливались. Их требовалось ежедневно взбивать, и все равно они под давлением тела тотчас портились, одновременно вызывая испарину и служа рассадником клопов, пылевых клещей и т. п. Герой «Лунного камня» назвал их «ненавистным наследием наших предков».
На смену им во второй половине XIX века пришли пружинные матрасы, значительно более гигиеничные. В одной из фундаментальных и вместе с тем популярных в широких кругах работ немецкого врача начала XX века они многократно восхваляются: «Многое из того, что наши предки считали роскошью (матрацы, комфортабельная квартира, опрятность и т. п.), мы теперь считаем потребностью» [Форель 1908: 494]. Любопытно выделение их на первом месте из понятия «комфортабельности» в остальной квартире. Между тем они тоже были малоудобны: пружины не имели блоков, перепутывались под тяжестью человека, выпирали, горничная должна была их каждое утро исправлять. Поверх них клали несколько волосяных или шерстяных матрасов (последние были дороже и служили рассадником моли и паразитов), отчего постель выглядела пышной и высокой, но отнюдь не была мягкой.
Для супругов такое ложе служило дополнительным фактором благопристойной сдержанности отношений, помимо нравственных устоев19. Неудивительно, что пылких любовников авторы укладывали на толстые ковры, оттоманки, диваны, луга и прочее, но не на кровать. Наоборот, если в любовных сценах используется кровать (как у Г. де Мопассана в дешевой меблированной комнатке с плохой старой мебелью в «Милом друге»), позволительно усомниться, вполне ли понимал писатель, о чем пишет20.
Кровати часто упоминаются, но совсем в иных случаях — как ложе страданий. Болеть на них, особенно тяжело, много недель лежа, было столь же неудобно, как заниматься любовью. Поэтому значение ухода за больным, состоявшее в том числе в регулярном оправлении матраса, становится особенно понятным.
Вся мебель, все комнаты и подсобные помещения кишели крысами, мышами, тараканами, клопами, блохами и прочими синантропными видами. Порошок от клопов был в домах самым востребованным средством, его обязательно брали в поездки и сыпали на кровати в гостиницах, стеля по возможности собственное белье. В «Эмме» собственное белье в дороге рассматривается как необходимая предосторожность без дальнейших пояснений, поскольку клопы и блохи были общепонятны. Однако во второй половине XIX века Брет Гарт, став жителем Англии, подчеркивал ее различие с Америкой: в романе «Гэбриель Конрой» его любимый герой Джек Гемлин «занял номер и улегся в постель, по обыкновению испано-калифорнийских трактиров кишащую блохами»21 (кн. IV, гл. 4). Подразумевалось, что для Англии это нехарактерно, но, судя по обилию рекламы «персидского порошка» в английской печати, американец явно льстил англичанам: если не блохи, то клопы были повседневностью.
Крысы нередко появляются на страницах художественных произведений как единственные друзья несчастных героев (например, в «Маленькой принцессе» Ф. Бернетт). Разные паразиты служат удобным козлом отпущения для слуг, сваливавших на них пропажу лакомств и даже выпитое вино; в «Пэлеме» Бульвер-Литтона вороватый слуга рассеянного священника выдумывает крыс, мышей и даже тритонов. «Удивления достойно, как прожорливы эти паразиты; похоже, что они особенно яростно
набросились на мое добро»22, — только и отвечает наивный хозяин (гл. LXIII). Тритоны, конечно, шутка автора, но в вину крыс за исчезновение пирога из буфета готова была гораздо позднее поверить и проницательная мисс Марпл (например, в романе «Труп в библиотеке») — крысы и мыши были общепризнанной реальностью. Тот факт, что крысы и другие синантропы служили разносчиками заразы, в том числе страшной чумы, людьми XIX века не осознавался.
О перечисленных в работе всепроникающих факторах риска и дискомфорта не задумывались ни персонажи, ни авторы, ни многие читатели-современники. Но сами факторы существовали в окружавшей действительности, и писатели-реалисты отражали их в сюжетах и образах, привлекая к ним внимание, вольно или невольно критикуя. Художественная литература очень часто обгоняла жизнь23. Писатели раньше врачей поняли разрушительное воздействие тогдашних пищи и питья, наркотиков и лекарств на здоровье людей и нации! Но это уже другая тема.
- В. Скотт, «Антикварий», гл. 3 (перевод с английского Д. Горфинкеля).[↩]
- Дж. Остин, «Эмма», кн. III, гл. 6 (здесь и далее роман цитируется в переводе с английского М. Кан).[↩]
- На это жаловался привычный к английской планировке Байрон, описывая свои свидания с Терезой Гвиччиоли: «Двери без засовов, черт бы их побрал!» (перевод с английского З. Александровой; письмо Р. Б. Хоппнеру от 20 июня 1819 года [Байрон 1963: 171]).[↩]
- См.: [Цявловский 1922].[↩]
- Подробнее об этом см.: [Чернов 2013: 36–50].[↩]
- В Петербурге по Обводному каналу, в Лондоне вдоль Темзы, в Москве и Париже почти по всей окружности размещались фабрично-заводские районы; особенно портили воздух газовые заводы.[↩]
- См. иллюстрацию 1 в электронной публикации статьи на сайте «Вопросов литературы».[↩]
- Например, в «Антикварии» В. Скотта служанка поднимает в кабинете хозяина такую густую пыль, что сквозь нее долго ничего нельзя рассмотреть.[↩]
- Об этом см.: [Эрисман 1887]. Ф. Эрисман — российско-швейцарский врач, основоположник научной гигиены, в том числе гигиены питания в России. Под его руководством проводились санитарно-эпидемиологические исследования всех составляющих повседневного быта (школьного, заводского и домашнего), от воздуха и освещения до продуктов питания. Для данного периода его труды — вершина знаний обо всех сферах, влиявших на здоровье.[↩]
- Свечи и керосиновые лампы служили и источниками очень сильного тепла. Люди сидели совсем близко к лампе из-за ее небольшой силы света, жар вызывал прилив крови к голове — и вот знакомая врачам тех лет причина непрерывных мигреней, которые весьма обычны в литературе; контраст жара и холода комнаты также провоцировал простуды.[↩]
- Перевод с английского И. Маршака.[↩]
- Спички, вспыхивавшие при трении, появились в 1833 году.[↩]
- Перевод с английского О. Холмской.[↩]
- Сдавленные корсетами женщины страдали от недостатка воздуха больше, чем мужчины. См.: [Цимбаева 2020].[↩]
- Это видно из бесчисленных трудов Эрисмана.[↩]
- Например, эта деталь становится сюжетно значимым фактором в детективном романе Д. Д. Карра «Череда самоубийств» (более точный перевод названия — «Дело о нескончаемых самоубийствах»). Роман издан в 1941 году, действие же происходит в 1939-м.[↩]
- Перевод с французского В. Строева и Л. Олавской.[↩]
- Любопытно примечание Д. Менделеева к статье «Вода питьевая», посвященной неразрешимой на тот момент проблеме очистки воды для городов: «Современные сведения о санитарных свойствах воды <…> могут применяться правильно в отдельных частных случаях, напр., для городов, лишь при содействии лабораторно-химических и бактериологических исследований» [Энциклопедический… 1892: 732]. Автор статьи проф. А. Пель этого не сознавал. Что уж говорить об обывателях![↩]
- Подробнее об этом см.: [Цимбаева 2022a: 88–98].[↩]
- Если при этом помнить, что туалетный столик стоял тут же в комнатке, а туалет был в конце коридора, что герой мог раздеть посетительницу «с ловкостью опытной горничной», но едва ли мог столь же уверенно ее одеть и уж точно не способен был помочь со сложной прической тех лет, то многократные визиты к нему светской дамы кажутся совсем фантазийными.[↩]
- Перевод с английского А. Старцева.[↩]
- Перевод с английского Н. Рыковой.[↩]
- См.: [Цимбаева 2025].[↩]