Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3


Заголовок формируется программно
 

    Раздел: Публикации. Воспоминания. Сообщения
    Страницы: 280-357
    Автор: Павел Маркович НЕРЛЕР, доктор географических наук, филолог, литературный критик, директор Мандельштамовского центра при Школе филологии Высшей школы экономики. Сфера научных интересов - история, география, литература, в частности О. Мандельштам и его современники. Автор книг «Сon amore: Этюды о Мандельштаме» (2014), «Мандельштам и его солагерники» (2015), а также множества статей по указанной проблематике. Email: pavel.polian@gmail.com.
    Author: Pavel Markovich NERLER, Doctor of Geography, philologist, literary critic, director at the Mandelstam Centre at the School of Philology of the Research University Higher School of Economics. Research interests: history, geography, literature, in particular O. Mandelstam and his contemporaries. Author of the following books: Osip Mandelstam’s Word and Case. The book of Accusations, Interrogations and Crime Sheets [Slovo i ‘delo’ Osipa Mandelshtama. Kniga donosov, doprosov i obvinitelnykh zaklyucheniy] (2010), Сon amore: Essays on Mandelstam [Сon amore: Etyudy o Mandelshtame] (2014), Osip Mandelstam and His Co-Prisoners [Osip Mandelshtam i ego solagerniki] (2015), and a number of articles on the aforementioned issues. Email: pavel.polian@gmail.com.
    Название: Владелец шарманки: жизнь, поэтика и записные книжки Александра Цыбулевского
    Title: The Owner of the Barrel Organ: Aleksandr Tsybulevsky’s Life, Poetry and Notebooks
    Аннотация: В статье дается краткий очерк биографии русского поэта из Тбилиси Александра Семеновича Цыбулевского (1928-1975), анализируется и аттестуется его оригинальная поэтика - поэтика доподлинности. Статья предваряет публикацию избранных фрагментов записных книжек Цыбулевского.
    Abstract: The article features a brief biography of Aleksandr Semenovich Tsybulevsky (1928-1975), a little-known Russian poet, literary historian and photographer from Tbilisi, who was persecuted by the regime for 5 years. The paper starts with a description of the Tbilisi-related and general poetic contexts of his works. It goes on to define the concepts of ‘level of language usage’ and ‘poetic principles of authenticity’, and points out limitations for their respective interpretation. The author analyses the relative proportions of poetry and prose in Tsybulevsky’s legacy and examines such a cursory and confessional genre as notebooks. The article prefaces the publication of selected fragments from Tsybulevsky’s notebooks which are related to A. Blok and his contemporaries: A. Bely, I. Bunin, A. Akhmatova and others.
    Ключевыеслова / Keywords: А. Цыбулевский, Грузия, репрессии, уровни словесности, поэзия, проза, записные книжки, доподлинность, достоверность, A. Tsybulevsky, Georgia, oppression, levels of language usage, poetry, prose, notebooks, authenticity, accuracy.
    Фрагмент
    Тбилисский зачин
    Тбилиси, Тифлис - горбатый («Мне Тифлис горбатый снится...», О. Мандельштам) островок лирики в эпическом просторе Грузии. Этот удивительный город, зачатый и зажатый горами, город-ладонь с мутноватой жилкой Куры посередине - сколько пропеченных крыш, сколько гортанных балконов и граненых подвалов емлет он в себе, сколько судеб!
    ...Судьбы. Пронзительно прижизненное небытие Пиросмани, поразительная прижизненная слава Галактиона.
    Многих вскормил Тбилиси, и среди них - поэт Александр Цыбулевский:
    ...А под балконами наклон горы,
    Чреватые подвалами панели.
    Дворы, дворы. Неведомые цели
    Поэзии. Еще, еще дворы[1].
    Воистину Тбилиси - почва, корни и воздух стихов Цыбулевского. Недаром поэтическая часть его книжки «Владелец шарманки» озаглавлена так: «Карусельный спуск. Винный подъем (из названий Тбилисских улиц)».
    Поэт ходил по своему городу, улыбался его небу, присаживался на его ступеньках, парапетах, скамейках, что-то записывал. Он смотрел - и видел. Вслушивался - и слышал:
    А стихи - чего там в самом деле! -
    что, откуда и куда идет...
    Вот опять на улице Шавтели[2] -
    Робкий моложавый идиот.
    Возле колокольни Анчисхати[3]
    Семечки грызет он до сих пор.
    Он не повод, но волна окатит -
    Кажется, величиной с собор.
    Поднялась и сразу не опала.
    Эти краски чересчур густы.
    Лучше нет на свете матерьяла,
    Матерьяла лучше пустоты.
    Пустота ночная и речная,
    Подле горько плачущей горы.
    Что-то про себя припоминая -
    Звук неразговорчивый Куры.
    У горы аптекарские дозы
    Хлещут вволю и не про запас,
    Все текут, не иссякают слезы,
    Говорят - целебные для глаз.
    Ими лоб когда-нибудь умою -
    Третий глаз предчувствуя на нем.
    Пустота не хочет быть немою -
    Отдает мне комнату внаем.
    Что ж увидит, что узреет око -
    Немощному глазу вопреки?
    Просыпаюсь высоко-высоко...
    И Кура название реки.
    Да, Тбилиси, Тбилиси детства, маленькое шальное пространство с несъедобными висюльками - это, оказывается, не только материнская, питательная среда поэта Цыбулевского, но и эквивалент всего остального мира, быть может, даже критерий его подлинности или насущности. Недаром в стихотворении, посвященном замечательной тбилисской художнице Гаянэ Хачатрян[4], поэт обронил: «Один Тифлис под всеми небесами...»
    В судьбе Тбилиси и творчестве Цыбулевского есть нечто общее, роднящее их: это естественное слияние двух мощных потоков - великой русской и великой грузинской культуры. В его русских стихах неуловимо-отчетливо слышны не только отзвуки и отголоски характерного грузинского говорения по-русски, но и собственно грузинские стиховые мелодии и речевые интонации.
    Вот, например, лаконическое стихотворение «Равновесие» (давшее название поэтической части книги «Владелец шарманки»):
    Все равно куда - что сперва, что потом.
    Но всегда навсегда - только пусть:
    Карусельный спуск, Винный подъем.
    Винный подъем. Карусельный спуск[5].
    Здесь топонимически заданы и фонетически подхвачены гортанная твердость и мурчащая мужественность отрывистой грузинской речи. Стихотворение написано как бы с грузинским акцентом. В записной книжке № 44 Цыбулевский признается: «Я лишь фонетически пишу> на русском, а говорю на заветном - древнегрузинском»[6].
    И по этой черте - сквозной в творчестве поэта - можно видеть, как пограничное, точнее, посольское бытие между двумя великими поэтическими культурами сделало его не только переводчиком, но еще как бы и переносчиком с великого грузинского языка на великий русский.
    Но довольно о географии. Поговорим о биографии Александра Цыбулевского и о его поэтической судьбе...
    От Ростова до Рустави
    Александр Семенович - Шура - Цыбулевский родился 29 января 1928 года в Ростове-на-Дону. Но с самого раннего детства - с двухлетнего возраста - и до смерти (17 июня 1975 года) он прожил в Тбилиси, если не считать пятилетней «путевки» в Рустави от НКВД.
    Отец, Семен Яковлевич, 1897 года рождения, был из Одессы, откуда и переехал в Ростов. Переехал потому, что в годы нэпа владел часовой мастерской, где содержал наемных трудящихся, из-за чего поступить в Одессе в вуз его сын не смог бы. Спокойный, представительный, авторитетный, умевший налаживать и улаживать дела. Лично на слух он не жаловался, но в Тбилиси стал председателем республиканского Общества глухих и главой артели глухих стариков, выпускавших пояса из кожи. Он частенько наведывался в Москву, где - замужем за известнейшим почвоведом Виктором Абрамовичем Ковдой (1904-1991) - жила его сестра[7]. Главной целью его поездок в столицу были снабженческие и сбытовые дела артели.
    Его тбилисская юность была связана с двумя адресами - Новоарсенальная, 18 и Дзержинского, 6. Дела у отца шли неплохо, и, пока он был жив, никакой нужды семья не испытывала. Но отец умер рано - в 1955 году, едва успев поприветствовать сына, вернувшегося из лагеря годом раньше.
    Но и при живом отце всем в семье заправляла Елизавета Исааковна, Шурина мама[8]. Своего единственного сына она воспитывала (или думала, что воспитывает) посредством перманентных наставлений, а поскольку он ее явно недостаточно слушался, то и шумных скандалов. (Из ее высказываний: «Шура разве еврей? Шура идиот!..» и т. п.)
    Одним словом - классическая «идише мама» со всем невыносимым неистовством ее любви. Такое отношение, как, впрочем, и перебранки, совсем неплохо вписывалось в коммунальный уклад тифлисских дворов: у соседей, среди которых были и грузины, и армяне, тоже было свое право и на семейные скандалы, и на «правильные советы» любимым соседям. Маму же Шура не слушал, точнее, не слышал. Но он ее щадил и соприкасаться с ней старался как можно меньше (тактика, вероятно перенятая от отца).
    Шура учился в 9-й русской школе (в районе им. 26 Бакинских комиссаров). В аттестате, который он получил 28 июля 1945 года, пятерки стоят по всем предметам, кроме трех - четверки по геометрии, по русскому языку и по русской литературе.
    NB! Sic! По русскому языку и по русской литературе?
    Но это не помешало ему поступить именно на русское отделение филфака Тбилисского университета. В той же 11-й группе, что и он, учились студенты постарше, например бывшие красноармейцы Алексей Силин и Булат Окуджава, долговязый грек Лев Софианиди (Левка), родившийся в 1926 году не где-нибудь, а в Герцогстве Люксембургском! Или факультетские красавицы - Ара Арутюнова, Элла Горелова и Нора Атабекова.
    Все - или почти все - вертелось тогда вокруг стихов: о них спорили, из-за них ругались, ради них тут же мирились, снова читали и снова спорили, все, разумеется, писали и сами... Главным авторитетом и ментором в вопросах поэзии, равно как и первым синдиком поэтического цеха, был Шура Цыбулевский. Он был на четыре года младше Булата, уже печатавшегося в многотиражке «Боец РККА»[9], но именно он стал для Окуджавы первым читателем и старшим товарищем[10]. Это он указал Булату на его главные дефекты того времени - упоение собой и дефицит эрудированности, распахнул для него окна в мир не только русской, но и мировой поэзии и прозы (Цвейг, Пруст, парнасцы).
    При газете «Заря Востока» в годы войны сбилась группа поэтов и прозаиков, она именовалась МОЛ. Ее лидером был Густав Айзенберг-Гребнев (он же Густик)[11], ходили в нее и Элла Маркман, и Гия Маргвелашвили. Как-то пришли и трое старшеклассников из 43-й школы - Роман Чернявский, Шура Цыбулевский и Рашид Кетхудов. После войны МОЛ как-то рассосался, но Чернявский организовал свой литературный кружок - «Соломенная лампа», куда входили и Шура, и Рашид, и Юлик Эдлис[12], и Эллкин, как звал Коммунэллу Маркман Шура.
    А 18 мая 1948 года Александра Цыбулевского и Льва Софианиди арестовали, обвинив в недонесении на студенческую подпольную организацию «Молодая Грузия», в которой оба не состояли. Да и самой организации де факто не было, зато была другая, более ранняя, школьная. В 1943-1944 годах шестеро учеников двух соседних школ - Теймураз Тазишвили, Элла (Коммунэлла) Маркман, Юрий Липинский, Александр Балуашвили, Наур Маргания и Дурмишхан Алшибаев - сбились в подпольную стайку с громким названием «Смерть Берии!». У каждого в семье был кто-то репрессирован: Тэмка утверждал, что его отца, дворянина, 14 декабря 1937 года застрелил лично Берия. Как и отца Эллы - Моисея Маркмана, директора Центрального строительного треста Грузии. Вот шестеро побратались и занялись писаньем и раскладыванием по почтовым ящикам листовок: «Граждане, оглянитесь вокруг! Лучшие люди расстреляны или погибли в застенках НКВД. Мерзавцы в синих фуражках полностью распоряжаются жизнью каждого из нас!..»
    Когда Фанни Соломоновну Маркман, мать Эллы, арестовали и отправили на пять лет в АЛЖИР[13], Элла с сестрой Юлей осталась в родном городе под присмотром бабушки и тети. Достоин фиксации следующий случай, невероятный для любого другого советского города, кроме Тбилиси. После ареста матери девочки неделю прятались у родственников, а когда вернулись, то оказалось, что в их бывшей - ныне опечатанной - квартире забыли кошку. Голодная, она истошно мяукала, просила есть, и тогда только что вышедшие из подполья сестрички... поехали в НКВД! Плачущих, их провели к какому-то большому начальнику, которому они рассказали про кошку, добавив, что и сами перестанут есть, если ее не выпустят. Начальник, видимо, этого страшно испугался, раз послал с ними человека, который приехал и освободил кошку.
    Странно, что «Смерть Берии!» не накрыли и не раскрыли еще во время войны! Но когда весной 1948 года Тэмка Тазишвили предложил воссоздать ячейку, то повзрослевший Алшибаев, испугавшись, написал 7 апреля в МГБ упреждающий донос. После чего всю шестерку, и доносчика в том числе, арестовали в разных городах (Эллу Маркман, например, 20 апреля). Заодно схватили и парочку их друзей, а именно Софианиди и Цыбулевского.
    21 и 22 сентября 1948 года восемь человек судили в Тбилиси, в Военном трибунале войск МВД Грузинской ССР. Сам суд, по словам Коммунэллы Маркман, был праздником: наконец-то все увидели друг друга и - «принесли друг другу подарки. Я помню, Шурка Цыбулевский - редкость! - туалетное мыло мне подарил тогда. Они туалетное мыло из маминых передач вынимали, потому что в это время, в 48 году, с мылом плохо было, и себе забирали, наверное. А Тэмка подарил тот платок с кровью, когда ему на допросе> выбили зубы»[14] [Интервью...].
    Дело было абсурдное, высосанное из пальца, но зато срока реальные, точнее, как раз нереальные - запредельные, максимальные! Шестерых заговорщиков, включая доносчика, по статьям 58-2, 58-8, 58-10 ч. 1 и 58-11 Уголовного кодекса Грузинской ССР суд приговорил к 25 годам ИТЛ и 5 годам поражения в правах с конфискацией имущества. А еще двоих, Шуру и Левку, - «за недонесение» (по статье 58-10 ч. 1) - к 10 годам ИТЛ.
    ГУЛАГ разметал подельников. Элла отбарабанила более 7 лет на общих работах: строительство домов и дорог, лесоповал. В Инту она прибыла доходягой - настолько изнурителен был этап через Ростовскую и Свердловскую пересылки, но в лагере пришла в себя и оправилась. А когда она пришла в себя, то, говорят, своим жизнелюбием и силой воли спасла не одного заключенного. А Шуру - и не спрашивайте, каких усилий это стоило его маме, - оставили, можно сказать, под боком: в Рустави.
    Освободились все в 1956 году, а самые младшие - Маргания, Цыбулевский (и, возможно, Софианиди) - даже немного раньше: в 1954 году[15]. Постепенно все (кроме Липинского) вернулись в Тбилиси. Шура тогда (а может, и раньше?) влюбился в Эллу, и его, как сказал В. Ковда, «можно было понять».
    Шестерку реабилитировали в 1968 году, по инициативе (sic!) все того же «активиста» - Алшибаева[16]. А Цыбулевского - на целых 11 лет раньше: 7 декабря 1957 года.
    Рустави с его стройкой металлургического комбината, конечно, не Кенгир и не Воркута с Интой с их общими работами, но ведь и не Боржоми. Вернулся Цыбулевский оттуда больной и разбитый, своими инфарктами и ранней смертью он во многом обязан этим годам.
    Он не любил вспоминать те годы, но кое-что из лагерной жизни попало в его стихи, прозу и устные рассказы. Борис Гасс[17] заметил, что в основном это были эпизоды, в которых он сам, Александр Цыбулевский, выглядел комично. Но был и рассказ о двух религиозных евреях, в лагере, вопреки всему, соблюдавших кашрут: все дерутся за баланду, а они - поев или не поев, неважно, - ведут религиозные споры.
    Сам Цыбулевский был евреем секулярным, но к иудаизму и его истинным представителям относился с огромным уважением. Нисан Бабаликашвили, один из ближайших его друзей по Институту востоковедения, был сыном раввина Израиля Бабаликашвили. Свои долгие беседы с ним Шура называл «кратким курсом моего еврейского университета» [Бабаликашвили: 11].
    С cолагерниками Шура поддерживал отношения, любил их, радовался встречам. Но однажды, как вспоминали очевидцы этой сцены - Шура Гвахария и Гоги Антелава, он едва не упал в обморок. Проходя мимо гостиницы «Интурист», он вдруг увидел лысого человека с авоськой в руках, мирно шедшего куда-то по своим делам. А Шура побледнел, остановился и еле выдавил из себя: «Это Павел Куциава, мой следователь, он меня бил, издевался...» [Недоспасова и др.: 222]
    Литература
    Блок А. Собр. соч. в 8 тт. М.-Л.: Гослитиздат, 1960-1963.
    Платонов А. Пушкин - наш товарищ // Литературный критик. 1937. № 1.
    Тагор Р. Собр. соч. в 12 тт. Т. 12. Воспоминания. Письма. Стихи / Перевод с бенг. и англ. М.: Художественная литература, 1965.
    Bibliography
    Blok A. Collected works in 8 vols. Moscow - St. Petersburg: Goslitizdat, 1960-1963.
    Platonov A. Pushkin - nash tovarishch [Pushkin, Our Comrade] // Literaturniy kritik. 1937. Issue 1.
    Tagor R. Collected works in 12 vols. Vol. 12. Vospominaniya. Pi’sma. Stikhi [Memoirs. Letters. Poems] / Translated from Bengali and English. Moscow: Khudozhestvennaya literatura, 1965.