Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3
Номер 4
№ 4
Номер 5
№ 5


Заголовок формируется программно
 


ЭКСПЕРТНОЕ МНЕНИЕ

Последние несколько лет в современной литературе отмечены небывалой, практически шестидесятнической популярностью Дмитрия Быкова. Все началось с «Гражданина поэта» в 2011-м, продолжилось в лектории «Прямая речь» (действительно замечательном просветительском проекте, где Быков читал свои провокативные, яркие лекции о классической литературе), потом к ним прибавился ночной эфир на «Эхе Москвы»… Быковым завоевана необычайно широкая, пестрая, умная аудитория; Быков зарекомендовал себя как эксперт по проблемам литературы, политики и педагогики; Быков выступает в роли то проводника современной культуры для либеральной общественности, то в роли гуру, сэнсэя, морального авторитета для сомневающейся молодежи.

Забегая вперед, скажем, что само по себе появление такого эксперта культуры в современной России, где культура традиционно оттиснута на периферию сознания, радует и обнадеживает. Проблема в другом: то, что эксперт – только Быков. Это означает, что его точка зрения воспринимается если не как единственная, то как наиболее авторитетная, в том числе и по отношению к вопросам, в которых его авторитет мало чем подкреплен.

Само собой разумеется, что на волне такой популярности новые книги Быкова привлекают повышенное читательское внимание.

К сожалению, биография Маяковского под названием «Тринадцатый апостол» (2016), которую вот уже несколько месяцев обсуждает вся блогосфера, немного затмила сборник эссе о советских писателях «Советская литература. Расширенный курс» (2015); а между тем в этом сборнике, представляющем собой дополненное издание вышедшего двумя годами ранее «Краткого курса», проговорены вещи не менее важные – как для Быкова, так и для быковской аудитории.

Итак, издание 2013 года, в котором были помещены портреты К. Воробьева, В. Пановой, Ю. Трифонова, А. Шарова, В. Шаламова (уже по такому неполному перечислению можно оценить пестроту и «величие замысла»!), оказывается дополнено двенадцатью новыми текстами. Среди них – статьи о А. Галиче, В. Гроссмане, Н. Мандельштам, С. Михалкове… На этих новых портретах и стоит остановиться подробнее, чтобы понять – а что, в сущности, изменилось за эти два года, зачем писателю потребовалось переиздавать недавнюю книгу, дополняя ее разрозненными статьями, написанными по разным (чаще всего календарным, «хронологическим») поводам и для разных изданий?

Потому что очевидно, что концепция «Расширенного курса» по сравнению с «Кратким курсом» – другая. Первая книга предлагала относительно произвольный быковский взгляд на советский период культуры со всеми его взлетами (Ахматова, Бабель, Булгаков…) и провалами (Панферов, Шпанов и т. д.); вторая выстраивает некую целостную систему – не случайно некоторые фрагменты уже неоднократно републикованных статей в новой книге приобретают иное звучание.

Таков, к примеру, финал эссе об Ахматовой, где развивается излюбленная быковская идея о сверхчеловечности:

Сверхчеловек – не тот, кто говорит «хочу», а тот, кто в тюремной очереди говорит «могу». И как хотите – настоящей поэзии без этого не бывает; поэтому в советское время она была возможна всему вопреки, а сейчас, за редчайшими исключениями, ахти (с. 48).

Действительно, если книга 2013 года была написана именно о советской литературе – и о советском человеке, каким его видит Быков (а именно – как результат опыта по созданию нового человека, сверхчеловека), то книга 2015-‍го написана о современности. Как отзывается в нас сегодня реинкарнация этой советскости? Какие черты советского человека аккумулируются в современном, а какие утрачены безвозвратно? Портреты писателей для Быкова – не просто портреты писателей, а галерея советских человеческих типажей в – надо отдать ему должное – наиболее привлекательных вариациях. Как верно замечает С. Беляков, отрицательный материал в книге один – он же самый несправедливый – «Телегия», помещенный уже в «Кратком курсе» и бывший, по сути, его кульминацией; в «Расширенном курсе» же в качестве «отрицательного героя» является разве что С. Михалков.

Пожалуй, эссе о нем в новой книге – самое показательное. Оно буквально кричит о современности, пестрит актуальными аллюзиями и отсылками – одна откомментированная цитата из «Я хочу домой!» чего стоит:

…вложи хоть сегодня в уста детскому омбудсмену этот прочувствованный монолог майора Добрынина перед залом – и шва не заметишь (с. 518).

Впрочем, актуальные аллюзии плохи тем, что быстро устаревают – вот уже и омбудсмен у нас новый.

Правда, и в случае Михалкова автор находит, чем восхититься и что оценить:

Все гимны Михалкова выражают сущность тех стран, для которых они написаны. Грозное величие и вера в особое предназначение – гимн сталинский. Сонная одурь и привычное самохвальство – гимн брежневский. Абсолютная пустота, глазу не за что зацепиться, наизусть запомнить почти невозможно – гимн путинский. Что сообщается в этих стихах? Чем предлагается гордиться? Размерами («от южных морей до полярного края»)? Тем, что наша страна такая одна? (А других, вероятно, много.) Предками? (У иностранцев их нет, конечно.) Нет, все он написал правильно: искусство ведь отражает то, что есть. Или выдумывает что-то другое, прекрасное, – но это для тех, кому дано.

Он был идеальным гражданином российского государства – такого, каким оно сложилось в последние шестьсот лет; гражданином, на которого правитель может взглянуть – и утешиться. Вот тот, у кого все хорошо. Надо только вести себя правильно – и все у тебя будет. И многие, кстати, подражают ему, и лично я знаю в России не меньше десятка подлинных михалковцев – тех, у кого все хорошо. Их идеологию и стиль жизни рекламирует целая газета – «Культура», и у этой газеты тоже все отлично… (с. 519)

Разумеется, эти снисходительные похвалы откровенно насмешливы: книга Быкова – не о тех и не для тех, у кого все хорошо. Она – о проигравших, о том, что оказалось утрачено уже не за 70 лет существования советской власти, а за 20 лет существования постсоветской. Михалков, доживший до эпохи стабильности и успевший ей послужить, служит и Быкову, становясь для него примером явственного обмельчания современного человека. В сущности, процесс этого обмельчания и составляет сюжет новой книги – в отличие от процесса становления сверхчеловека, которому был посвящен «Краткий курс».

Задавая себе вопрос о том, как ведет себя человек в выпавших ему на долю нечеловеческих обстоятельствах, в «Кратком курсе» Быков приводит главным образом «выигрышные» варианты. При всей трагичности судьбы Ахматовой или Есенина, Шаламова или Домбровского мы понимаем, что перед нами – победители, во всяком случае в пространстве литературы; что жизненные стратегии, избранные ими, вполне соответствовали их творческому потенциалу – будь то стратегия игрока и «цыгана» (Домбровский), стратегия летописца эпохи застоя (Трифонов) или стратегия горделивой аскезы, античного стоицизма (Ахматова). В «Расширенном курсе» мы видим иные стратегии – те, что давали в конце концов сбой или сами были следствием какого-то глубокого сбоя.

Вот, например, «Апология затравленного человека», представляющая «стратегию» загнанной жертвы, огрызающейся из последних сил, – Н. Мандельштам. Статья о ней (кстати, едва ли не единственная нигде ранее не публиковавшаяся) красноречиво напоминает, «что делают с человеком двадцатый век и вся российская традиция» (с. 382). Вот – «Синдром Пантелеева», посвященный вполне себе современным неврозам и оканчивающийся тревожным вопросом:

…что если честность, последовательность, самостоятельность может быть в России лишь следствием невроза? Что если честность в сочетании с литературным талантом – лишь особая душевная болезнь, что если только она не дает нам слиться с пейзажем и воспроизвести зигзаги родной истории? Что если случай Пантелеева – все-таки случай обсессии, а норма-то как раз состоит в том, чтобы благополучно мимикрировать, лопать что дают и спокойно подчиняться обстоятельствам? (с. 105)

А вот – «Послание к любимой» и стратегия «непоправимого надлома» В. Луговского, у которого «не было никаких опор» – «и внутренний хаос России, с которым никакая революция не справилась, был одной из главных его лирических тем и причиной его катастрофы» (с. 164).

За внутренним хаосом, с которым не справилась революция, ясно прочитывается сегодняшний внутренний хаос. Вообще, характерно, что большинство дополнивших первую книгу эссе писались Быковым для «Дилетанта» именно в 2013 году, во время мрачного, но недолгого политического застоя, еще не отмеченного взрывом патриотического экстаза и боем с инакомыслящими. Самое время для проведения параллелей и размышлений о происходящем вокруг! Теперь подобные параллели не столько записываются, сколько проговариваются в прямом эфире на «Эхе Москвы», где Быков настойчиво обкатывает свои не столько литературные, сколько политические пластинки.

Именно такой политической пластинкой оказывается в итоге статья об Аксенове – важная для обоих быковских «курсов», как краткого, так и расширенного. В этой статье, посвященной главным образом «Острову Крыму», Быков и проговаривает свою заветную мысль, что характерно, приписывая ее Аксенову:

Мы имеем дело не с монолитным населением, а с «людьми» и «люденами». При этом кодекс чести люденов совпадает с интеллигентским: их занимает совместный труд во имя будущего, познание, долгие и увлекательные отношения, не сводящиеся к простой физиологии. А все прочие, добровольно и радостно избравшие роль быдла, стремятся к примитивному доминированию и самым простым идентификациям по самым имманентным признакам вроде национального (с. 488).

Воля ваша, но это не об Аксенове. Это – о Быкове. Аксенов-то как раз многое знал о том, как смешивается в одном человеке «люденовское» (если воспользоваться терминологией Быкова) и людское. Да вся «Московская сага» об этом смешении! А Быков продолжает гвоздить современного человека, сетовать на «уплывающее поколение потомков» и признаваться, что «добровольно избравших роль быдла» ему не жалко. Только вот к кому эти сетования и признания обращены? Кажется, что если раньше Быков действительно адресовался к широкой – и главным образом подростковой – аудитории, то сейчас он адресуется преимущественно к аудитории «Эха Москвы» и программы «Один». Но когда на протяжении полутора лет из эфира в эфир повторяются одни и те же мысли и фразы, а потом еще те же самые фразы публикуются в книге…

При этом, надо сказать, в большинстве случаев Быков отнюдь не кичится своей элитарностью – см. главы об Э. Асадове, Ю. Семенове, о Б. Ахмадулиной, в которой он видит прежде всего жест, а не стих, «но жест, оплаченный жизнью» (с. 528). Да и в статье об Асадове слышится дорогое признание:

Те, кто любил стихи Асадова, были люди неглупые. Специфические, конечно. Зачастую ненавистные мне. Но зачастую для меня же и спасительные, – с этим противоречием ничего не сделаешь, ибо страна стояла на таких, как они, а не на таких, как я (с. 498).

Но это – о тех читателях, о читателях «уплывающих»… Сейчас, по мысли Быкова, ни подобных поэтов, ни даже подобных читателей нет.

Вот и получается, что вся быковская новая книга есть раздраженная инвектива современному человеку: смотрите, какой человеческий материал мы утратили, даже худшие из них были лучше, чем вы.

Но к кому автор выходит с подобным посылом: к студентам, учителям, старшеклассникам?..

На самом деле, если адресовать этот сборник статей школе, то скорее как пособие по факультативному изучению истории, нежели литературы. Во-первых, потому, что личность и исторический фон для Быкова здесь первичен, а тексты нужны лишь как дисциплинарная точка отсчета; а во-вторых – потому, что кому, как не историкам, учиться противостоять быковскому экспертному мнению, воспринимающемуся – такова сила авторской интонации – не только как единственно верное, но и как исчерпывающее? В конечном итоге именно историк С. Беляков обнаруживает у Быкова ряд неточностей и ошибок, доказывающих, что исчерпывающим его мнение называться не может.

Дело, однако, в том, что для аудитории Быкова это мнение – единственное. Быков для человека читающего, осведомленного – еще один голос в мире современной словесности, яркий, экспрессивный, то возвышающийся до восхваления сверхчеловеку, то падающий до укоризненной инвективы «потомкам». Но Быков для неподготовленного читателя слишком тотален; и не пора ли уже обнаружиться новым публичным экспертам от современной культуры, способным переломить авторитет быковского обаяния и предложить свою точку зрения на вопросы, действительно важные сегодня и для культуры, и для литературы, и для целой страны?