Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3
Номер 4
№ 4


Заголовок формируется программно
 


СЛЕДУЯ КРАТКИМ КУРСОМ[1]

Публикации Быкова, относящиеся к истории советской литературы, обычно вызывают ожесточенную полемику. Вот и про эту книгу давно спорят.

Одни – их подавляющее большинство – формулируют различные инвективы: все у Быкова как-то поверхностно, неакадемично, произвольно, самодовольно, еще и политически неверно и т. д. В общем, подавляют. Другие же настаивают, что наконец услышали «новое слово».

Я не собираюсь обвинять Быкова или защищать его. Обвинения высказаны, а в защите, полагаю, он не нуждается. И свою точку зрения не считаю единственно объективной. Такая вряд ли возможна.

Потому начну с шутки. Не своей, разумеется, а быковской. Одной из мало кем замеченных.

Шутка – в заглавии. Словосочетание «краткий курс» в советскую эпоху стало термином. Да и после ее окончания еще долго бытовало в этом качестве.

Подразумевалась книга, впервые опубликованная в 1938 году: «История ВКП(б). Краткий курс». С тех пор она, как известно, была переиздана сотни раз и более четверти века считалась обязательным учебным пособием по всем так называемым общественно-политическим дисциплинам.

Готовясь к экзаменам, ее читали старшеклассники, студенты и аспиранты. На предприятиях и в учреждениях формировались специальные группы, где кураторы из партийных комитетов знакомили слушателей с обязательными толкованиями сказанного в главном учебном пособии. А к началу 1950-х годов для удобства преподавания выделялись в каждой организации помещения, именуемые методическими кабинетами. Их оборудовали различными схемами и прочими наглядными пособиями, что должно было облегчить процесс усвоения «Краткого курса».

Прекратилась истерия ко второй половине 1950-х годов. Но и спустя тридцать лет словосочетание «краткий курс» осмыслялось советскими интеллектуалами иронически. Книга стала уже своего рода символом ушедшей эпохи, подразумевавшим непременное принуждение, безоговорочную обязательность бездумного заучивания.

Вводя термин «краткий курс» в заглавие, Быков явно шутил, адресуя эту шутку имеющим представление о советских реалиях и желающим расширить его. Намек прозрачен: книга, в отличие от главного учебного пособия сталинской эпохи, необязательная.

Шутка не вполне удалась. Большинство азартных быковских оппонентов не восприняло ее. Обнаружив слово «курс», они принялись искать обязательные – по их мнению – признаки учебного пособия: академически сформулированную концептуальную основу, периодизацию истории советской литературы и т. д.

Кстати, отсюда не следует, что концептуальной основы там нет. В отличие от многих, Быков кратко и внятно описал специфику изучаемого объекта – советской литературы. По его словам, «рыночного гнета она не знала вовсе и зависела только от идеологической конъюнктуры, а заискивать перед массовым читателем никто ее не обязывал».

Именно в этом и заключается уникальность советской издательской модели – системы взаимосвязей автора, издателя, розничного покупателя и правительства.

В Российской империи автор, как везде, зависел от того, кто вложит капитал в тиражирование газет, журналов, книг. Но относительная авторская свобода зиждилась на возможности выбирать издателя. Подразумеваемый конфликт решался покупателем – розничным. Он буквально голосовал рублем. Издательский произвол был ограничен финансово – конкуренцией.

При этом цензура не могла заставить российских подданных финансировать проправительственную литературу. Относительная издательская свобода зиждилась на праве торговать, не нарушая законы.

Советское же правительство, действуя поэтапно, совместило издательские, цензорские и торговые функции. Вся литература финансировалась из бюджета, каждый советский налогоплательщик участвовал в оплате выпуска любой полиграфической единицы, пусть и не покупал ее. Автор утратил и относительную свободу. Все издательские организации выражали правительственную волю. Не подчинявшийся не мог стать или оставаться литератором. Писатели учились выживать, читатели же – читать между строк. Несводимая к цензуре техника охраны государственной монополии известна, что и учел, полагаю, Быков.

Внятно характеризовал он и критерии выбора писателей, о литературном наследии которых рассуждал. Утверждал, что

за каждым стоит определенное литературное направление или конкретный поведенческий модус. Никому не придет в голову сравнивать Шпанова с Шолоховым, а Федина с Трифоновым, но каждое из этих имен – эмблема конкретного литературного направления. По этому признаку автор и старался выбирать героев, не забывая, разумеется, о том, что в поле его зрения иной раз попадали литераторы третьего ряда (с. 5–6).

Не стану приводить доказательства репрезентативности выбора в каждом случае. Читатель найдет их книге. Ее особенность – любовь автора ко всем выбранным им «героям».

Это не преувеличение. Вот, к примеру, постулируется: «Валентин Петрович Катаев был лучшим советским писателем» (с. 139).

Некогда бранили Катаева за недостаточную советскость. Последние тридцать лет стало модно инкриминировать ему избыточную. Да и вообще нелюбим он в литературных кругах. Уж очень удачлив оказался.

Ну а Быков свой тезис аргументировал, введя такие критерии, как талант и мастерство. Если в одном Катаев уступал кому-либо, то в другом превосходил, по сумме же – лучший.

Аргументация далее расширялась и конкретизировалась. Есть и краткая характеристика причин удачливости «лучшего советского писателя» даже в самые жуткие времена:

Несколько раз он чудом уцелел. Его не взяли. Не потому, что спина была гибкая, а потому, что перед истинным талантом (если, конечно, понять природу этого таланта было в его силах) Сталин все-таки трепетал. Он не понимал величия Мандельштама или уникальности Павла Васильева, но на Пастернака, Булгакова и Катаева его вкуса хватало (с. 139–140).

Примечательно, что на уровне документов, связанных с подготовкой арестов в ту эпоху, быковский тезис опровергнуть нельзя. В НКВД и впрямь следили за Катаевым, собирали компрометирующие материалы, а санкцию не получали.

Характеризовал Быков и вымученную публицистику удачливого писателя. И опять – без пафоса обличения: «При всем том Катаев был гений, что очень трудно сочетать со званием лучшего советского писателя».

Мне кажется, Быкову напрасно ставят в вину несносную саркастичность. Он, полагаю, не саркастичен, а просто весел. Разница существенная – нет и тени злобы. Редкий случай.

Даже наследие автора предельно идеологизированных и ныне образцово нечитаемых романов анализируется обстоятельно, результаты интересны, да и сам процесс тоже. Но и здесь Быков не демонстрировал беспристрастность, но сделал оговорку: «Шпанов никогда и никаким боком не прозаик. Он и не претендовал» (с. 155).

Чаще оговорок нет. Так, постулируется:

Эдуард Асадов был любимым поэтом советского народа – с конца пятидесятых до начала восьмидесятых, а по некоторым сведениям, и позже. Герой, красавец, мученик, моралист, любимый автор солдатского, сержантского и офицерского состава, кумир состава стародевического, девического и женского, геологического и подводнического, студенческого и пролетарского: не всякого опять же, но составляющего большинство! (с. 348)

Да, иронично, неакадемично и т. д. Однако без снобистского озлобления и зависти, а с восхищением и явным интересом к фактически неизученному феномену советской литературы. Кстати, быковские тезисы вполне аргументированы. Те, что нуждаются в аргументации.

Не обошлось, правда, без ошибок на уровне фактографии. Но так почти все ошибались.

К примеру, не подтверждается документально участие Бабеля в боях. Что вполне предсказуемо: у него в 1-й Конной и должность была нестроевая – корреспондент армейской газеты. Перешел «в строй» повествователь, об авторе же нет сведений подобного рода.

Не всегда точно комментируются реалии. Так, Быков утверждает, что Катаев недолюбливал в Булгакове его дворянство и монархизм (ценя, однако же, талант). О булгаковских политических убеждениях – досоветских и в советскую эпоху – высказывались разные мнения. Но дворянином он не был. Возможно, Быков не счел нужным пояснять, что, говоря о «дворянстве», имел в виду не происхождение.

И Домбровский, вопреки Быкову, не погиб «как герой, в драке» (с. 308). Она была, противников оказалось много, писателя избили, все так, имеются документированные свидетельства. Но умер он через пару месяцев. Согласно медицинскому заключению – от болезни. А спровоцировали ее травмы, нет ли – неизвестно.

Впрочем, фактографические ошибки незначительны. Ну а книга получилась весьма интересная. Быков, кстати, подчеркнул в предисловии:

История советской литературы – полная, свободная от идеологических клише, включающая портреты запрещенных или загубленных авторов, – до сих пор не написана и вряд ли появится в ближайшее время (с. 6).

Мне кажется, «полная» история советской литературы вряд ли вообще появится. Как и любой другой. С остальным же вполне согласен.

Но вернемся к быковской шутке, о которой уже шла речь. Про «краткий курс». Она понятна немногим. И книга только им адресована. Значит, остальных автор, как принято говорить, просил не беспокоиться.

Об этом стоило бы сказать прямо. Тогда бы и шутка удалась, и претензий бы не было.

Можно, разумеется, предположить, что книга – сборник работ историко-литературного характера. Но тогда следует признать: написана она не литературоведом.

В литературоведении, я имею в виду науку, догм нет. Зато есть инструментарий, общепринятая техника его использования – хотя бы в области справочно-библиографи­ческого аппарата. Но у Быкова же читателю не обнаружить ссылки на издания упомянутых им произведений, а главное, не всегда можно уяснить, с кем он полемизирует. Если, конечно, не знать это заранее.

Характерный пример – рассуждение об авторе «Тихого Дона». Отметив, что спорящие не знакомы толком с объектом полемики, Быков сообщил:

Зато вышла книга Зеева Бар-Селлы (Владимира Назарова) о «подлинных авторах» шолоховского наследия – Вениамине Краснушкине, Константине Каргине и Андрее Платонове (с. 178).

Что за книга, где и когда вышла, хотя бы каково заглавие – не поясняется. И нет ссылок[2].

Далее Быков кратко пересказывает биографию Краснушкина. И только его. Конечно, объяснять, кто такой Платонов, нет нужды, однако было бы уместно сообщить, причем тут Шолохов. Про Каргина и вовсе нет сведений в книге.

Читавшие книгу Бар-Селлы поймут суть полемики. К остальным, как отмечено выше, Быков и не обращался.

Версию Бар-Селлы он принял с оговорками. Но подчеркнул, что та более убедительна, нежели изложенные «в статьях Солженицына и Томашевской». Что за «статьи Солженицына и Томашевской» – опять не поясняется. Нет и ссылок.

Однако Солженицын о шолоховском романе формулировал различные точки зрения и опубликовал, соответственно, не одну статью. В частности – предисловие к впервые изданной за границей под псевдонимом книге И. Медведевой-Томашевской «Стремя “Тихого Дона”»[3].

Вряд ли уместно сейчас анализировать спор о версиях. У Быкова – своя. Но примечательно, что далее он заявил: «Книгу Бар-Селлы еще не издали, а уже предлагают запретить».

Надо полагать, Быков был уверен, что его читатели знают, кто те, которые «предлагают», а главное, когда поступило такое предложение. Иначе не понять, почему он себе же противоречит. Сначала заявил, что книга «вышла», а после констатировал: еще «не издали».

Сказанное о литературоведческой технике относится и к методике преподавания истории русской литературы. Если, конечно, эту книгу рассматривать в качестве совокупности лекций.

Вернемся, например, к статье о «Тихом Доне». Допустим, это лекция. Но тогда несколько странно выглядит финальная тирада:

Страшная книга. И очень хорошая. Так и видишь молодого человека, который, сочиняя ее, повзрослел – и додумался до такой горькой правды о своем звероватом и трогательном народе, что больше ничего подобного написать не смог.

Патриоты, откажитесь от Шолохова. Он – не ваш (с. 185).

Не менее странен финал статьи о Катаеве. Если, конечно, допустить, что это лекция. Так, рассуждая о сказке «Цветик-семицветик», Быков приводит цитату и свой комментарий:

Лети, лети, лепесток, через запад на восток, через север, через юг, возвращайся, сделав круг, – лишь коснешься ты земли, быть по-моему вели. Это заклинание повторяет сейчас и мой четырехлетний сын.

Вели, чтобы мальчик Валя Катаев был сейчас в своей счастливой, ленивой, ослепительной предреволюционной Одессе, чтобы друзья хвалили его стихи и чтобы все гимназистки были его (с. 152).

Финал вполне литературный. Суждение писателя. Или критика. Но для преподавателя задача самовыражения – даже не второстепенная. Он ставит и решает иные. Учебные. Такова специфика профессии.

Что до возможности использовать книгу Быкова как учебное пособие, так этот вопрос каждый преподаватель решит сам. В список обязательных я бы ее не включал. А в качестве дополнительной – рекомендовал бы.

Это книга не литературоведа и не преподавателя, а писателя и критика. Ценность ее определяется масштабом дарования автора.

 


[1] Рецензия Д. Фельдмана посвящена первому выпуску книги Быкова о советской литературе – «Краткому курсу», в 2015 году преобразованному в «Расширенный». См.: Быков Д. Л. Советская литература. Краткий курс. М.: ПРОЗАиК, 2013. 416 с.

[2] См.: Бар-Селла З. Литературный котлован: Проект «Писатель Шолохов». М.: РГГУ, 2005.

[3] См.: D*. Стремя «Тихого Дона» (загадки романа). Париж: YMCA Press, 1974.