Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3
Номер 4
№ 4


Заголовок формируется программно
 


НЕ ВЕРЬ ГЛАЗАМ СВОИМ

У этой книги есть предыстория. В 2012 году Дмитрий Быков выпустил в том же издательстве «ПРОЗАиК» сборник «Советская литература. Краткий курс»[1]. Открыв его, многие читатели удивились: как же так, в курсе, пусть и «кратком», не нашлось места для Пастернака и Маяковского, Бродского и Мандельштама, Заболоцкого, Платонова, Солженицына, Астафьева, Шукшина? Сразу замечу: в «Расширенный курс» Быков их тоже не включил. Зато появились статьи о Галине Николаевой, Владимире Луговском, Викторе Некрасове, Владимире Высоцком и… Сергее Михалкове. Как хорошо, что в новой книге есть глава о Евгении Шварце. Но почему нет главы об Ильфе и Петрове? А рядом с Леонидом Пантелеевым не нашлось места куда более известным Аркадию Гайдару, Льву Кассилю, Самуилу Маршаку, Корнею Чуковскому? Для чего понадобились главы о соколе сталинской пропаганды Николае Шпанове и о Федоре Панферове, давно и прочно забытом авторе «Брусков», над которыми засыпали еще студенты советских филфаков?

Да, прямо скажем, оригинальный выбор.

Но не станем сразу же судить о литературном вкусе Дмитрия Быкова, талантливого поэта, интересного прозаика, блестящего литературного журналиста. Оставим в покое оглавление и откроем книгу. И удивимся еще больше. «Мандельштаму до есенинского культа так же далеко, как Есенину до мандельштамовского таланта», – пишет Быков в эссе «Трезвый Есенин». Почему же тогда он включает в свой курс не Мандельштама, а именно Есенина? Более того, в книге Быкова есть глава о Надежде Яковлевне Мандельштам. О ней есть, о ее гениальном муже – нет. Что же хотел этим сказать Быков?

«В основу большинства статей положены уроки в старших классах школы “Золотое сечение” и курс истории литературы XX века, читанный автором в МГИМО» – так написано в аннотации. Возможно, спорить не стану. Учебных планов не видел. На школьные уроки и университетские лекции к Быкову, увы, не ходил. Но в этом курсе лекций уж очень многого не хватает. Прежде всего – нет справочного аппарата, вообще нет. Нет указателя имен, нет комментариев, ни единой ссылки нет. Ничего, голо. Между тем «Расширенный курс» пестрит именами писателей и названиями книг, далеко не всегда известных даже студенту элитарного вуза, не говоря уж о школьнике. В эссе «Гость из будущего» (Юрий Олеша) Быков как бы между прочим упоминает «Копыто инженера». Но всякий ли знает, что речь об одном из ранних вариантов «Мастера и Маргариты»? В эссе о Булгакове сам Быков до таких тонкостей не доходит.

В эссе о Надежде Мандельштам Быков упоминает о ее переписке с Кузиным и Харджиевым. Допустим, студенты МГИМО знают о Харджиеве, но многие ли слышали о Борисе Сергеевиче Кузине, человеке интереснейшем, но известном все-таки в узких кругах?

У самого доверчивого читателя может появиться сомнение: а точно ли перед нами курс русской литературы, тем более – расширенный?

Эссе о Максиме Горьком я читал в «Литературной матрице» – писательском учебнике по русской литературе (2010 год). «Броненосец “Легкомысленный”» (Анатолий Луначарский) впервые напечатан журналом «Русская жизнь» в 2007 году. Эссе об Анне Ахматовой появилось все в той же «Русской жизни» в 2009 году. В «Расширенном курсе» издатели убрали ставший ненужным подзаголовок: «К 120-летию со дня рождения Анны Ахматовой».

«Очкарик и кентавры» (Исаак Бабель) напечатан «Огоньком» в далеком уже 2004-м. Эссе об Александре Грине найдем в «Новой газете» от 26 августа 2010 года. Правда, немного изменилось название. В газете эссе называется «Грин, переводчик с неизвестного», в «Расширенном курсе» – «Грин, перевод с неизвестного».

Эссе «Трезвый Есенин» вы найдете в октябрьском номере респектабельного журнала «Русский мир» за 2010 год. Правда, там автором эссе назван некто Гамалов, но из книги С. Чупринина «Русская литература сегодня» мы знаем, что Гамалов – один из псевдонимов Дмитрия Быкова.

Итак, перед нами сборник эссе, написанных по разным поводам, к разным датам. Книга механически собрана из частей, которые не подогнали друг к другу. Из сорока пяти текстов сорок два с половиной прежде печатались в различных изданиях. От «Русской жизни» до «Огонька», от «Континента» до «Дилетанта». Более того, многие эссе Быков включил в свой «Тайный русский календарь» и только затем в «Краткий» и «Расширенный» курсы советской литературы. Так с одного куста счастливый садовод снимает и два, и три, и четыре урожая.

Метод эффективный, хотя и небезопасный. Тексты, написанные несколько лет назад, надо внимательно перечитывать. Борис Стругацкий умер в ноябре 2012 года, а из «Расширенного курса» советской литературы, подписанного в печать 20 января 2015-го, мы узнаем, что Борис Натанович и «ныне героически представительствует за себя и брата, продолжая работать, размышлять и отвечать на вопросы» (с. 532).

Но это частности. Гораздо существеннее другое: из «курса» литературы исчезает история. Советская эпоха предстает здесь единой и непрерывной.

Фантастический успех стихов и песен Высоцкого был невозможен в годы Гражданской войны. «Моонзунд» или «Битва железных канцлеров» в 1930-м привели бы Валентина Пикуля не в издательство, а на Лубянку. Исаак Бабель, доживи он до «борьбы с космополитизмом», просто не решился бы показать в редакции своего «Короля» или «Как это делалось в Одессе». Удивительные 1920-е, самое интересное десятилетие советской литературы, и предвоенные 1930-е, время, когда Олеша молчал, Булгаков писал в стол, Ахматова создавала «Реквием», а юные Кульчицкий и Коган сочиняли стихи о будущей освободительной войне… Вот бы рассказать обо всем этом.

Быкову и советская литература, и сама советская эпоха не только интересны, но понятны и в чем-то близки:

…советский проект будет памятен не только и не столько бюрократией, репрессиями и запретами, но и установкой на сверхчеловеческое, на преодоление будней, на прорыв в непонятное и небывало (с. 478).

Это важнейшие слова. Быков верит в просвещение и прогресс, в бесконечное самосовершенствование человека. Эволюция не закончена, в том числе и эволюция нравственная. И любимый Борис Стругацкий в глазах Быкова, быть может, уже и не человек, а «та самая предсказанная им вместе с братом следующая ступень эволюции» (с. 533).

Возможно, поэтому Дмитрию Быкову и симпатичен Максим Горький, ведь он мечтал даже не о социалистической, но об «антропологической» революции. Более того, Горький крайне не любил русский крестьянский мир. И Дмитрий Быков в этом не уступает «буревестнику революции», ведь крестьянская Россия – это «довольно жестокое и жуткое место» (с. 58).

В XIX веке русской деревней восхищался Август фон Гакстгаузен, «открывший» русскую общину. В начале XX века Корней Чуковский впервые увидел настоящего русского мужика. Мужик ему очень понравился:

…в основе это очень правильный (курсив Чуковского. – С.Б.) жизнеспособный несокрушимый человек, которому никакие революции не страшны. Главная его сила – доброта[2].

Мизантропический взгляд Чехова на русскую деревню («Мужики») был еще редкостью. Сейчас он стал едва ли не общепринятым. Даже русские националисты «нового типа» пишут о деревне с неприязнью. Что говорить о других интеллектуалах? Русская деревня в фильме Сергея Смирнова «Жила-была одна баба» и деревня татарская в романе Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза» предстают царством тьмы, мужского деспотизма, бесконечного, безрадостного и бессмысленного труда. Зритель и читатель невольно подумают, будто советская власть (с ГУЛАГом и коллективизацией) и в самом деле освободила человека из этой вечной тюрьмы.

Зачем Быков написал литературный фельетон «Русский ком» (о романе Панферова «Бруски»)? Хотел посмеяться, повеселить читателя? Там есть над чем смеяться, и Быков смеется с удовольствием. Но цель, вероятно, была в другом: «Этот роман трудно читать и невозможно любить, и годится он скорее для наглядного примера, нежели для повседневного читательского обихода» (с. 85). Панферов, по Быкову, изобразил «ад крестьянского труда» и обреченность этой крестьянской массы на убивающий личность коллективизм и на вечное прозябание.

Казаки из «Тихого Дона» или герои «Конармии» – те же крестьяне, представители того же враждебного мира тьмы и насилия, только вооруженные. Оценим сам образный ряд, связанный с деревенской прозой, стихами Есенина, героями Шолохова и Бабеля: «архаика», «почва», «звероватый народ», «каторжная красавица, адская, тоскливая, ветреная страна», «Дикий Дон» (так называется эссе о романе Шолохова), «люди-кентавры» (герои «Конармии»), у которых даже законы «кентаврические, с людской точки зрения необъяснимые» (с. 69).

Большой талант слишком индивидуален, поэтому о «конкретной эпохе» лучше судить «по писаниям худших из “деревенщиков” или “рапповцев”» (с. 6). Возможно, Быков здесь прав. Но вот что интересно: рапповцы в «Расширенном курсе» есть (да хоть тот же Панферов), а деревенщиков нет вовсе. Ни один не удостоился отдельной главы. Деревенской прозе посвящена «Телегия», эссе, написанное для журнала «Русская жизнь» еще в 2007 году.

Даже у столь экспансивного человека, как Быков, нечасто встречаются тексты, написанный с такой яростью: «Проза и поэзия деревенщиков – литература антикультурного реванша, ответ на формирование советской интеллигенции и попытка свести с нею счеты…» – заявляет автор. Неужели это сказано о Шукшине, Астафьеве, Распутине? Конечно, нет: «…это и не деревенская, а просто хорошая проза», – оговаривается Быков. И даже Василия Белова, автора, мягко говоря, «неоднозначного» романа «Всё впереди», Быков называет пусть и «менее одаренным, но все равно заметным» (с. 557). Походя он касается Анатолия Иванова и Петра Проскурина, «поставщиков сельских эпопей, обожаемых обывателем», но даже и с ними не спешит скрестить шпагу (или дубину?). Быков поступает иначе: «Вот как выглядел стандартный рассказ в почвенническом журнале «Наш современник» 70-х», – заявляет автор «Расширенного курса» и тут же сочиняет, конструирует этот «типичный» рассказ якобы типичного, обобщенного деревенщика. А затем начинает этот рассказ ругать, разоблачая пошлость и бездарность. Мастерит пугало огородное и воюет с ним, как с живым человеком.

Интересных наблюдений, творческих открытий, небанальных мыслей здесь не отыскать – все тонет в этой черной, бескомпромиссной, иррациональной ненависти. Это чувство мешает автору, как черт мешал Вакуле, подталкивая в плечо. Касаясь нелюбимой темы, Быков допускает ошибку за ошибкой. «Ни один крестьянин не станет идеализировать крестьянский быт», – замечает Быков в главе о Есенине (с. 58). Да читал ли Быков «Лад» Василия Белова? Белов родился в деревне, в крестьянской семье. И умер он в родной деревне, когда остался, кажется, последним ее жителем. Но что там Белов, перечитайте желчного Виктора Астафьева. Вспомните сцену молотьбы в его романе «Прокляты и убиты». Единственный светлый эпизод в страшной и жестокой книге.

Эссе и литературный фельетон, на мой взгляд, – коронные жанры Быкова. Любовь к литературе, эрудиция, огромный опыт журналиста, лектора и школьного учителя – все это помогает ему писать нескучно. Он умеет заинтересовать читателя. Если не хватает материала литературного, привлекает биографический. Галина Николаева (Волянская) задолго до «Жатвы» и «Битвы в пути» была военным врачом. И Быков, не жалея дорогого журнального пространства (о Николаевой он писал для «Дилетанта»), цитирует письмо младшего лейтенанта Алексея Сухотина. Когда над санитарным пароходом, вывозившем раненых из Сталинграда в Саратов,

кружились гитлеровские стервятники и бросали бомбы и строчили из пулемета, перед лицом смертельной опасности т. Волянская дала свой спасательный пояс раненым, хотя сама плавать не может <…> т. Волянской и Прыгуновой прошу передать красноармейское спасибо!

И читатель уже совсем иначе смотрит на автора давно забытой «Жатвы».

«Баллада об Асадове», одно из лучших эссе в книге, начинается с истории его подвига. И самый придирчивый, скептически настроенный читатель уже не может не сочувствовать Асадову. Кто бросит камень в настоящего героя войны?

Быков берет под защиту и писателей совсем другого уровня. Очень хорошее эссе о Константине Воробьеве начинается дискуссией с сетевыми «историками»-неосталинистами:

Суд над Воробьевым вершится скорый и единогласный: очернитель, а быть может, и провокатор! Как хотите, в шестьдесят третьем до такого не доходило <…> Даже официальная критика, топча «Убиты под Москвой» и «Крик», не упрекала Воробьева во лжи – а ведь живы были миллионы очевидцев (с. 344).

Как не согласиться с Быковым, не поддержать его? Быков умеет не только заинтересовать читателя, но и переубедить, перетянуть на свою сторону.

Другое дело, что своим талантом Быков иногда злоупотребляет. Он может писать о сомнительном, спорном и даже просто вздорном как о бесспорном, очевидном, не вызывающем сомнений: «“Война и мир” представляет собою бесконечно более талантливую, но все-таки кальку с “Отверженных” Гюго» (с. 71). «Прозе Некрасова присуще такое редчайшее в русской литературе качество, как изящество» (с. 433). Но позвольте, может ли автор представить хоть какие-то доказательства столь спорных тезисов? Разве нашли универсальный критерий «изящества»? В Индии образцом изящества считается слон.

Быков безапелляционно утверждает, будто «…в России есть еще и огромный – сейчас по размерам почти не уступающий народу – слой сановников» (с. 514). Почти не уступающий народу? Бедная Россия! В Российской Федерации живет более 146 000 000 человек. Сколько ж среди них сановников?!

Темперамент и помогает Быкову, и мешает ему. Любимого писателя он легко и просто называет «гением», и чем больше любит – тем чаще называет. Юрия Олешу – двадцать раз! Это не преувеличение. Именно двадцать раз в небольшом эссе об авторе «Зависти» повторяются слова «гений» и «гениальный». Но даже золото подвержено инфляции.

«Во мне слишком мало от академического профессора, чтобы преподавать то, что мне не нравится», – писал Владимир Набоков. Взгляд Быкова на советскую литературу еще менее академичен, чем взгляд Набокова на литературу русскую. Быков не исследователь, а живой участник литературного процесса. А советская литература ушла не так уж далеко в прошлое. По словам Быкова, Александр Галич кажется его школьникам «самым актуальным из бардов».

Впрочем, при всех недостатках этой книги у нее не отнять главного: читать «Расширенный курс» интересно и легко. А ведь далеко не каждый филолог, даже понаторевший в сочинении учебников, может рассказать о любимом писателе так, чтобы захотелось снять с полки его книгу, давно забытую, покрывшуюся пылью, или же найти ее в электронной библиотеке. В этом главная задача педагога. Так что книга Дмитрия Быкова нескучная и полезная, хотя перед нами именно сборник эссе, который, конечно, можно назвать и «курсом». Так правоверный католик у Проспера Мериме дает цыплятам имена Форель и Макрель, чтобы зажарить их в постный день.

 


[1] См. рецензию в «Вопросах литературы» (2013, № 6). URL: http://voplit.ru/main/index.php/main?p=i&y=2013&s=&n=6#257

[2] Чуковский К.И. Дневник в 3 тт. Т. 1. М.: ПРОЗАиК, 2011. С. 322.