Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3
Номер 4
№ 4


Заголовок формируется программно
 


 

СЫН СОВЕТСКОГО ВЕКА

7 ноября 1967 года. Небывалый по пышности парад на Красной площади, портрет Ленина на полотнище в полнеба. Поток юбилейных изданий типа «50 лет советского литературоведения»… И – реальная девальвация советских ценностей и советской риторики. Для нас, юных вольнодумцев, «советское» – символ догматизма, лжи и бездарности. Современных писателей мы делим на русских и советских. Бабаевский и Проскурин – советские прозаики, Трифонов и Искандер – русские. Русские поэты – Тарковский и Кушнер, советские – Исаев и Михалков. Такой же ригоризм господствует и в прогрессивно-либеральной литературной среде. «Советский» в неформальном дискурсе – эпитет ругательный.

И никто еще не знает, что через каких-нибудь полтора месяца в столице нашей родины родится мальчик, которому суждено вырасти, стать профессиональным писателем-универсалом и «сиять заставить заново» некогда позорное понятие «советская литература».

Книга Дмитрия Быкова – эссеистическая. А эссе в отечественной словесности последних ста лет – жанр парадоксальный и гиперболический. Это в первую очередь Василий Розанов и Абрам Терц. «Прогулки с Пушкиным» повлияли и на Вайля с Генисом, и на Быкова. В этом смысле сходны «Родная речь», написанная о классике XIX века, и «Советская литература», посвященная классике века XX. Знак и вектор, правда, поменялись, что объяснимо исторически. «Антисоветизм» сегодня не моден, не парадоксален, архаичен и тривиален. Когда Петербург сделался официальным названием города на Неве, обсценно-эпатажному Шнуру понадобился бренд «Ленинград». Когда все кругом ностальгируют по Серебряному веку, Быков заявляет: «Я сделан в СССР».

В такой ситуации не хочется становиться в позу педанта, спорящего с поэтом. Буду судить о книге Быкова по законам, им самим над собой признанным. Судить по советским законам.

 

Мы в последнее время как будто сошлись на том, что никакой такой советской литературы и не было вовсе. Была русская литература, которая в течение семи десятилетий принудительно именовалась советской. «Советское» – это злая безликая сила, которая деформировала естественный литературный процесс и калечила писательские судьбы. Настоящие писатели выстояли. Кто-то смог вообще не запачкаться советской грязью, кто-то иногда шел на компромисс с властью, но в главном остался верен вечным принципам русской литературы. Те же, кто стали вполне советскими, обнаружили тем самым свое ничтожество и заслуженно канули в Лету.

Быковская книга дает иную картину:

…семьдесят лет советской литературы никак не выбросишь из истории, даже если львиная доля появлявшихся тогда книг была написана в соответствии с уродливым и угодливым каноном.

Книга строится по портретному принципу, и значительная часть галереи – это именно советские лица (а не маски): Анатолий Луначарский, Федор Панферов, Антон Макаренко, Владимир Луговской, Николай Шпанов, Константин Федин, Галина Николаева, Вера Панова, Юлиан Семенов, Эдуард Асадов, Сергей Михалков…

Здесь могли бы еще быть и романтик тоталитаризма Александр Фадеев, и любимец Быкова – Аркадий Гайдар (не будем спорить, хорош он или плох, но это безусловно детский писатель с советской душой).

Была советская литература. И поминки по ней Виктор Ерофеев справил преждевременно, поскольку и сегодня она продолжает жить, например, в произведениях Захара Прилепина, признанного литературным бомондом («Большая книга» – премия, в общем, либеральная) и имеющего большой читательский успех. Какая книга популярнее – «Русская красавица» или «Обитель»?

Быков делится личными воспоминаниями:

Помню, как при первой встрече с Прилепиным мы три часа проговорили на волжском берегу в Новгороде не о Лимонове, а о Леонове – и этот разговор расположил меня к писателю Прилепину задолго до знакомства с его литературой.

Так эпично рассказано, что вспоминается задушевный разговор Пьера Безухова с Андреем Болконским на пароме… И Леонид Леонов для обоих современных писателей – точка отсчета общих базовых ценностей. Глава о нем написана с такой страстностью, которая исключает малейшее подозрение в неискренности или расчете:

…он как-то сумел угадать и волну энтропии, которая разрушит в результате остатки советского проекта, и саму гибель Советского Союза <…> Это был писатель редкого, небывалого еще в России типа – писатель без идеологии, с одной огромной и трагической дырой в душе, с твердым осознанием недостаточности человека как такового, непреодолимости его родового проклятия. Но как знать – не с этого ли осознания начнется новая литература, о которой все мы так мечтаем сегодня? И не Леонов ли станет одним из главных русских писателей XXI века, который, как он предрек, к середине своей станет веком сгущающейся катастрофичности?

Здесь для меня смысловая кульминация книги. Пролонгация советской нормативной этики, получающей ветхозаветное подкрепление. Идея «недостаточности человека как такового, непреодолимости его родового проклятия» сто лет назад вела к попытке создания «нового человека», а куда поведет теперь? С утопиями трудно спорить. Их опровергает только время. Станет ли «Пирамида» новой классикой, придет ли леоновская глубокомысленная эсхатология на смену устаревшему либеральному гуманизму? До середины XXI века моему поколению не дотянуть – проверить прогноз Быкова смогут только сегодняшние студенты. Включить, что ли, «Пирамиду» в список обязательной литературы? Но там так тесно и уже три ровесника Леонова (1899 г.р.) имеются: Олеша, Набоков, Платонов… Тяжеленько будет.

 

Первый портрет в быковской галерее – Максим Горький. Вот уж поистине советский писатель, задолго до семнадцатого года думавший о «необходимости пересоздать общество и самого человека». И о бессмертии этого писателя Быков говорит от души, находя нетривиальные аргументы, рекомендуя, например, прочитать «подлинно великий» рассказ «Мамаша Кемских». Отчего ж не прочесть? Крутой экспрессионизм, и притом вполне советский: стилистика совсем не эмигрантская, не ностальгическая.

Но вот следующим номером идет «интерпретация Ахматовой как советского поэта», предпринимаемая в продолжение этой линии у А. Жолковского. И здесь слово «как» обнаруживает высочайшую степень художественной условности. Такие виртуозные эссеисты, как Жолковский и Быков, полагаю, блестяще бы справились с риторическим упражнением на тему «Данте Алигьери как советский поэт». Новую жизнь воспел? Воспел. Жесткую ригористическую систему выстроил? Выстроил. Нет ничего легче, чем доказывать заведомо абсурдное положение. И вот уже Ахматова становится в один ряд с певцами «сверхчеловечности» Горьким и Леоновым: «Сверхчеловек не тот, кто говорит “хочу”, а тот, кто в тюремной очереди говорит “могу”».

Но разве это легендарное «могу» – не выразительнейшее свидетельство сохранения поэтом в себе именно человечности без всякого «сверх»? И как не учесть того контекстуального факта, что истинно советские люди не стояли в очереди у «Крестов» – они туда людей сажали? А Ахматову советская литература в свое лоно так и не приняла. Поэтесса с треском провалила экзамен на написание «советских стихов» в 1950 году («Слава миру») – физически не умела этого делать. Нет, беру на себя смелость от имени советской литературы дать А. А. Ахматовой полный «отлуп», отклонив рекомендации тт. Быкова и Жолковского.

Книга Быкова основана на применении своеобразного «советского кода» к творческим биографиям самых разных писателей. В иных случаях он эвристически плодотворен: скажем, эссе «Роман с коллективом» – интересное воскрешение не очень интересного проекта «Большие пожары». Под советским углом зрения многое высвечивается в Зощенко, Олеше, Эренбурге, Василии Гроссмане, Александре Твардовском, Валентине Катаеве (глава о нем – одна из самых удачных).

Иногда Быков начинает противоречить сам себе, и эпитет «советский» вдруг приобретает негативный смысл. Как в живом и чутком эссе о Тынянове, где выявлена органическая несовместимость опоязовской науки с правящим режимом: «Советская власть вообще была мистична, эзотерична, тайнолюбива. И ей не нравилось, когда профессионал рассказывает, как что-нибудь сделано». Точно. Как и о поэтике писателя: «Тынянов перенес на прозу открытые им принципы поэтического языка». А потом – весьма дельно о влиянии Тынянова на последующую историческую прозу (не стану придираться к тому, что в тыняновские ученики попал даже Пикуль).

А вот в Булгакове сквозь советскую призму усмотрено немного. Огорчила уже первая фраза: «Я не люблю роман “Мастер и Маргарита”, хотя высоко ценю его». Такой банальности от Быкова никак не ожидал, ее можно вписывать в некий «Лексикон прописных истин» как типичное высказывание современных закомплексованных литературных середняков, коим имя – легион.

По недоразумению попала в советские ряды Белла Ахмадулина, которой, как немногим, удалось остаться русской и только русской. Куда уместнее в книге была бы глава о «разном» Евгении Евтушенко. А еще больше здесь нужен был бы тот, кого советские литначальники в 1960-е годы называли «наш советский Евтушенко», – Роберт Рождественский. Его репутация у интеллигенции была сугубо одиозной. Над ним издевательски смеялись: достаточно вспомнить легендарную пародию Леонида Филатова. Любить стихи Рождественского среди приличных людей было немыслимо. Но в последнее время происходит что-то странное. Фигура «Роберта Эр» в романе Василия Аксенова «Таинственная страсть» – просто фальсификация истории. При этом стихи Рождественского неожиданно оказались теперь в фаворе у «простой» публики. «Великим» его называют по телику. Кому, как не Быкову, распутать этот узел противоречий?

И еще одного героя явно не хватает в книге с ответственным названием «Советская литература». Речь об Александре Солженицыне. С одной стороны, он автор совершенно несоветских произведений «Один день Ивана Денисовича» и «Архипелаг ГУЛАГ». А с другой… Не представлен ли в романе «В круге первом» с эстетической точки зрения своеобразный «антисоветский соцреализм» – нормативный и дидактичный? А сам жанровый замысел «Красного колеса» как «сверхэпопеи» – не советский ли он по природе? Интересно было бы услышать от автора книги ответы на эти неуютные вопросы.

 

Книга Дмитрия Быкова о советской литературе откровенно провокативна. Но слово «провокация» имеет разные значения: это и «подстрекательство», и «вызов». Вот я снимаю с полки сборник статей российских авторов, выпущенный в немецком переводе издательством «Reklam» в 1991 году (дата символическая!). Мне довелось быть одним из участников этого коллективного труда. Хорошее у него название – «Ende der Abstraktionen» («Конец абстракций»). И заголовок не менее выразительный – «Provokationen zur Soweit Literatur» («Провокации о советской литературе»).

Быков сотворил нужную провокацию – в обоих смыслах этого слова. Не знаю, годится ли его книга как универсальный учебник, но у будущего автора дельной истории русской литературы советского периода она полежит на столе. Будет провоцировать, то есть помогать честно и непредвзято искать верный путь в мире неясного и нерешенного.