Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3
Номер 4
№ 4
Номер 5
№ 5


Заголовок формируется программно
 

    Раздел: Политический дискурс
    Страницы: 175-224
    Автор: Дмитрий Михайлович УРНОВ, критик, литературовед, доктор филологических наук. Сфера научных интересов – теория литературы, история литературы стран английского языка, русская литература и Запад. Автор многочисленных статей по указанной проблематике, а также книг «Робинзон и Гулливер» (1973), «Джозеф Конрад» (1977), «Дефо» (1978), «Пристрастия и принципы. Спор о литературе» (1991) и других. Живет в США. Email: urnov@comcast.net
    Author: Dmitry Mikhailovich URNOV, critic, literary scholar, Doctor of Philology. Academic interests include the theory of literature, the history of the literature of the English-speaking countries, Russian literature and the West. Author of many articles on the abovementioned subjects and of the following books: Robinson and Gulliver [Robinzon i Gulliver] (1973), Joseph Conrad (1977), Defoe (1978), Predilections and Principles. A Debate About Literature [Pristrastiya i printsipy. Spor o literature] (1991) and others. Email: urnov@comcast.net

    Название: Ушедшее и вернувшееся. Три книги моего поколения. Вступительная заметка И. Шайтанова
    Title: What has Gone and What has Returned. Three Books of My Generation. Introductory paragraph by I. Shaytanov
    Аннотация: В статье содержится анализ идей трех выдающихся представителей почвеннического направления русской мысли 2-й половины ХХ века – А. Ланщикова, В. Кожинова, Ю. Селезнева. А также воспоминания автора о том, как эти идеи рождались и развивались в условиях идеологической закрепощенности советского тоталитарного государства. По мнению автора, культурная зрелость наступает по своим законам, культура развивается и вопреки, и благодаря обстоятельствам.
    Abstract: The article was inspired by the publication of three books in the ‘Russian Civilization’ series: Of Which the People Does Not Speak [O chyom bezmolvstvuet narod] (2012) by A. Lanshchikov, Russia as Civilization and Culture [Rossiya kak tsivilizatsiya i kultura] (2013) by V. Kozhinov, and In the World of Dostoevsky. The Word, Living and Dead [V mire Dostoevskogo. Slovo zhivoe i mertvoe] (2014) by Yu. Seleznev. It constitutes an analysis of the ideas of three outstanding representatives of the Pochvennichestvo school of Russian thought (taken from the Russian ‘pochva’, ‘soil’) in the second half of the 20th century. Also included are the author’s recollections of the genesis of these ideas and their development in the ideological rigidity of the totalitarian Soviet state. The article’s main thrust is that culture matures according to its own laws, both in spite of and because of the prevailing circumstances. In addition, while the cause and effect relationship between ‘in spite of’ and ‘because of’ remains unknowable at present, what matters is the country’s holistic development.
    Ключевые слова / Keywords: Ф. Достоевский, Ю. Карякин, В. Кожинов, А. Ланщиков, В. Розанов, Ю. Селезнев, славянофилы, почвенничество, западники, марксизм и проблема наследия, сталинизм, F. Dostoevsky, Yu. Karyakin, V. Kozhinov, A. Lanshchikov, V. Rozanov, Yu. Seleznev, Slavophiles, Pochvennichestvo, Westerners, Marxism and the problem of legacy, Stalinism.
    Фрагмент
    «Пройдет время и забудется...» – горюет автор одной из этих трех книг. Забываться, конечно, забывается, но и вспоминается, еще как вспоминается! А не желающим вспоминать следует напомнить, что и они могут оказаться вычеркнуты из памяти грядущих поколений.
    «Не могу вспомнить, как мы познакомились», – сообщает один из составителей сборника статей Юрия Селезнева, а я, напротив, не могу забыть, как начинались мои новые литературные знакомства – обычно глубокой ночью. В те времена жил я холостяком и дверь своей комнаты не запирал, общую дверь открывали соседи по коммунальной квартире. «Вставай!» – тормошил меня Вадим Кожинов, требуя «Хватит спать!» и обещая «Воспоминания писать будешь! Вот – рекомендую...» Так познакомился я с Андреем Битовым и с Анатолием Передреевым. Юрия Селезнева Вадим мне представил, правда, при дневном свете на заседании Отдела теории Института Мировой литературы, куда он же Юру и привел. Список можно продолжить, но, думаю, довольно для подтверждения кожиновской прозорливости: пишу нечто вроде воспоминаний...
    Авторов, чьи книги передо мной, я знал одного поближе, другого подальше, но всех трех называю друзьями, желая подчеркнуть душевность отношений. С Юрой, как я уже сказал, познакомил меня Вадим, и мы с Юрой сотрудничали, когда, перебравшись из Краснодара в Москву, он стал заведовать редакцией ЖЗЛ в издательстве «Молодая гвардия»[2]. Ланщикова я узнал вскоре после его выхода на литературную арену, мы встречались на Секции критики Союза писателей[3]. С Вадимом мы вышли из общего гнезда, филологического факультета МГУ, и тридцать лет бок о бок работали в ИМЛИ.
    Отведенные нашему поколению границы – это 50-80-е годы, однако наш век оказался продлен радикальными переменами 90-х: стало позволено высказаться. Шагавшие с 60-х годов в первой шеренге участников литературных битв Юра, Толя и Вадим ушли, а я, зажившись в чужом времени, считаю своим долгом пояснить пафос ими написанного.
    Многое, очень многое пояснять не берусь – не по силам, за пределами моей компетенции. Вот Вадим говорит: «Последовательное “расширение” Руси-России уместно понять поэтому не как волюнтаристскую экспансию, а как исполнение объективной “воли” самой истории» [Кожинов: 203]. Почему поэтому? Суждение в духе историософии – понимания исторического процесса, которое (сам же Вадим напоминает) «долго считалось идеалистическим», то есть – умозрительным или спекулятивным, в религии – провиденциальным. У древних иудеев воля истории оправдывала захват Земли обетованной, у заокеанских колонистов, в большинстве державшихся протестантства различных оттенков, «воля самой истории» называлась «Явленной Судьбой» и служила оправданием завоевания «свободных земель на Диком Западе». Провиденциальные  оправдания похожи на самовнушение, что и Вадим, видимо, чувствовал, иначе почему же «волю» заключил в  кавычки? Англичане вошли в пословицу своим cant (лицемерием), но все же не скрывают, что их остров, «обращенный в сад» (шекспировское сравнение), оказался обжит и обустроен в результате завоеваний. Русскую колонизацию историк Любавский называл расселением [Любавский: 73] и, без ссылок на Провидение, тоже заключая «исконные земли» в кавычки, объяснял расселение надобностями государственного роста. Но – не моего ума дело, вдаваться не буду.
    Стоя с Кожиновым по одну сторону полемических баррикад, я не принимал его отдельных литературных оценок. В печати мы с ним не спорили, но еженедельно препирались на заседаниях и после заседаний Отдела. В его opus posthumum – посмертно изданном сборнике – читаю о литераторах, которых Вадим считал своими союзниками: «Разумеется, между мной и кем-либо из них могут быть те или иные разногласия – возможно, даже очень резкие. Но есть и надежда на взаимопонимание» [Кожинов: 666].
    Разногласий резких, с политической подоплекой, между нами не возникало, зато была долголетняя почва для взаимопонимания. Если мы спорили, то все ж таки спорили литературно о вещах, о которых, по нашему общему убеждению, стоило спорить. Если не стоило, Вадим с усмешкой обрывал разговор, не вдаваясь в разногласия и считая мои представления о литературе эзотерическими – чрезмерно узкими. С чем я был готов согласиться, но сейчас объясняться не буду, укажу на разницу между нами: не являлся я участником текущего литературного процесса, каким явился Вадим Кожинов. Обладая литературным чутьем, он намного раньше меня внедрился в литературную жизнь и c присущей ему вулканической энергией поддерживал и объединял одаренных поэтов и прозаиков. Но круг писательских знакомств его же связывал и обязывал; чутье ему, мне казалось, иногда изменяло. Не укладывалось в моей голове, как он мог серьезно относиться к рассказам Татьяны Толстой или (что он сделал однажды) поставить «Доктора Живаго» рядом с «Тихим Доном». Друзья для него бывали дороже истины. Завышал Вадим, и завышал, мне казалось, немилосердно, литературные достоинства наших с ним современников, которых приводил по ночам, тревожа мой сон и заботливо снабжая впрок материалом для мемуаров.
    На это Вадим возражал, что современников часто недооценивают. Но ведь их же, современников, оценивают и чересчур высоко. Кто, как не Вадим, на заседании сообщил где-то им вычитанное: в начале ХХ века самым признанным поэтом был не Александр Блок (как можно думать) и не Игорь Северянин (что легко допустить), а дальний родственник нашего с ним университетского соученика Грини Ратгауза – Даниил Ратгауз. Положим, его стихи звучат в романсах Чайковского, однако не будь бессмертной музыки, их бы давно забыли.
    Касались наши разногласия и классики. Вадим, на мой взгляд, преувеличивал оригинальность проповеди Митрополита Иллариона «О законе и благодати». Упоминать как источник проповеди Новый Завет он упоминал, однако не уточнял, что это пересказ или приложение к условиям Киевской Руси Посланий апостола Павла. Слышал я от Вадима и читал у него, перечитываю сейчас: «Илларион дал совершенно особенное понимание сущности христианства». Когда-то спрашивал Вадима, остается спрашивать себя: оригинальность – в чем она? Основная мысль Проповеди Иллариона об ограниченности иудейского закона и спасительной безграничности благодати Христовой отчетливо, и не раз, выражена апостолом Павлом: «Законом познается грех Правда Божия через веру в Иисуса Христа во всех и на всех верующих, ибо нет различия Получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе» (Рим. 3: 20, 22, 24). У Вадима, в поддержку его мысли об исключительной оригинальности Проповеди, есть ссылки на специалистов по изучению Святого Писания, но и специалистами связь Илларионовой Проповеди с апостольскими Посланиями, боюсь, не определена из-за стремления специалистов к исконности.
    Вадим зря, мне казалось, сближал с Пушкиным Тютчева, неродственных поэтически (тематически – другое дело). Тютчева Вадим (тут я ушам своим не верил) готов был поставить чуть ли не выше Лермонтова. Но разве поэтическая природа не Эолова арфа – музыка сфер? «Выхожу один я на дорогу», «Парус», «Горные вершины» – вот где звучит эта музыка, вызывающая дрожь в душе и мурашки по телу. Мелодии могут быть разные, но все – мелодии. В тютчевских же стихах мысли много, мелодии большей частью, по-моему, нет, две-три строки – мелодия, а дальше – рассудочность, если опять же не добавляется музыка на тютчевские слова. «Все во мне, и я во всем» – это мысль, не музыка. Произнести трудно, и если эти строки вызывали слезу у Толстого, то, я думаю, сказывалось избирательное сродство – сам Толстой был все-таки склонен к дидактике.
    Дело между нами доходило до крика, когда Вадим, как я думал, недопустимо принижал Тургенева в сравнении с Достоевским. Тургенев художественно воплотил те же психические состояния, которые Достоевский изображал без правдоподобной убедительности. Признавал это даже канонизированный Вадимом, никому другому не чета, Михаил Михайлович Бахтин. Конечно, следуя Бахтину, можно допустить, что существует другая художественность4. Однако говорить о «другой художественности», по-моему, все равно, что говорить о другой жизни. Жизнь по-разному проявляется, но все та же жизнь – органика. В сборниках, которые передо мной, три автора обсуждают, в чем величие Достоевского. Их вывод: Достоевский больше, чем великий писатель. Почувствовал это и Эрнест Хемингуэй: «Удивительно, как можно писать так плохо и столь сильно брать за душу» [Ernest Hemingway... 100]. В его время считалось: хочешь брать за душу – пиши хорошо, изобразительно-картинно, как писали французы, Флобер и Мопассан, или трое русских: Тургенев, Толстой и Чехов. Достоевский берет читателя за душу обнажением своего нутра, будто с него содрана кожа. С таким самоощущением он жил, судя по признанию из писем, и это самоощущение передавал своим персонажам.
    Не посягая на обсуждение множества проблем, поднимаемых авторами, обращусь к связи между нами.
    Литература
    Бутович Я. И. О повести «Холстомер» и об иллюстрациях к ней // Прометей. Историко-биографический альманах серии «Жизнь замечательных людей». Т. 12. М.: Молодая Гвардия, 1980. С. 227-245.
    Жить страстями и идеями времени: Сборник статей о литературе и искусстве / Сост. А. Ланщиков. М.: Молодая Гвардия, 1970.
    Карякин Ю. Ф. Достоевский и Апокалипсис. М.: Фолио, 2009.
    Кирпотин В. Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова. М.: Художественная литература, 1970.
    Кожинов В. Россия как цивилизация и культура / Сост. С. С. Куняев. М.: Институт русской цивилизации, 2013.
    Ланщиков А. О чем безмолвствует народ / Cост. С. С. Куняев и А. М. Разумихин. М.: Алгоритм, 2012.
    Лифшиц М. Искусство и современный мир. М.: Изобразительное искусство, 1978.
    Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен до ХХ века. М.: МГУ, 1996.
    Маркс К. Введение (Из экономических рукописей 1857-1858 гг.) // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения в 50 тт. Т. 12. М.: Госполитиздат, 1958. С. 709-738.
    Разумихин А. «По законам высшей справедливости»  // Ланщиков А. Указ. соч. С. 5-16.
    Селезнев Ю. В мире Достоевского. Слово живое и мертвое / Cост. С. С. Куняев и А. М. Разумихин. М.: Алгоритм, 2014.
    Тхоржевский И. Русская литература. Париж: Возрождение, 1950.
    Ernest Hemingway on Writing / Ed. Larry W. Phillips. N. Y.: Scribner, 1984.
    Bibliography
    Butovich Ya. I. O povesti Kholstomer i ob illyustratsiyakh k ney [About the Long-Short Story Kholstomer and Illustrations to It] // Prometey. Istoriko-biograficheskiy almanakh serii Zhizn’ zamechatelnykh lyudey [Historical and Biographical Almanac. The Lives of Remarkable People series]. Vol. 12. Moscow: Molodaya gvardiya, 1980. P. 227-245.
    Ernest Hemingway on Writing / Ed. Larry W. Phillips. N. Y.: Scribner, 1984.
    Karyakin Yu. F. Dostoevsky i Apokalipsis [Dostoevsky and Apocalypse]. Moscow: Folio, 2009.
    Kirpotin V. Ya. Razocharovanie i krushenie Rodiona Raskolnikova [Rodion Raskolnikov’s Frustration and Fall]. Moscow: Khudozhestvennaya literatura, 1986.
    Kozhinov V. Rossiya kak tsivilizatsiya i kultura [Russia as Civilization and Culture] / Ed. S. S. Kunyaev. Moscow: Institut russkoy tsivilizatsii, 2013.
    Lanshchikov A. O chem bezmolvstvuet narod [Of Which the People Does Not Speak] / Ed. S. S. Kunyaev and A. M. Razumikhin. Moscow: Algoritm, 2012.
    Lifshits M. Iskusstvo i sovremenniy mir [Art and Modern World]. Moscow: Izobrazitelnoe iskusstvo, 1978.
    Lyubavsky M. K. Obzor istorii russkoy kolonizatsii s drevneyshikh vremen do XX veka [Survey of Russian Colonization History from the Earliest Times up to the 20th Century]. Moscow: MSU, 1996.
    Marx K. Vvedenie (Iz ekonomicheskikh rukopisey 1857-1858 gg.) [Introduction (From the Manuscripts in Economics of 1857-1858)] // Marx K., Engels F. Collected works in 50 vols. Vol. 12. Moscow: Gospolitizdat, 1958. P. 709-738.
    Razumikhin A. Po zakonam vysshey spravedlivosti [By the Law of Higher Justice] // Lanshchikov A. Op. cit. P. 5-16.
    Seleznev Yu. V mire Dostoevskogo. Slovo zhivoe i mertvoe [In the World of Dostoevsky. The Word, Living and Dead] / Ed. S. S. Kunyaev and A. M. Razumikhin. Moscow: Algoritm, 2014.
    Tkhorzhevsky I. Russkaya literatura [Russian Literature]. Paris: Vozrozhdenie, 1950.
    Zhit’ strastyami i ideyami vremeni: Sbornik statey o literature i iskusstve [To Adhere to the Passions and Concepts of Time: Collected Articles about Literature and Art] / Ed. A. Lanshchikov. Moscow: Molodaya gvardiya, 1970.