Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3


Заголовок формируется программно
 

    Раздел: История русской литературы
    Рубрика: А. С. Пушкин
    Страницы: 59-81
    Автор: Евгений Викторович АБДУЛЛАЕВ, кандидат философских наук, литературный критик. Автор многочисленных публикаций по философским влияниям в русской литературе первой трети XIX и первой трети XX веков, а также статей по современной литературе. Email: evg_abd@hotmail.com
    Author: Evgeny Viktorovich ABDULLAEV, Candidate of Philosophical Sciences, literary critic. Author of many works on philosophical influences on the Russian literature of the early 19th and 20th centuries, as well as of a number of articles on modern literature. Email: evg_abd@hotmail.com
    Название: Философы и «Философ» в пушкинском «Послании Лиде»
    Title: Philosophers and The Philosopher in Pushkin’s Letter to Lida [Poslanie Lide]
    Аннотация: В статье рассматриваются причины обращения Пушкина-лицеиста к именам античных философов (прежде всего, Сократа и Диогена) в «Послании Лиде» (1816). Выдвигается гипотеза, что первоначально текст «Послания» был частью несохранившейся стихотворной комедии Пушкина «Философ».
    Abstract: Alexander Pushkin’s Letter to Lida [Poslanie Lide], which he wrote in 1816 while still a Lyceum student, rejects the asceticism of the Stoics and opposes Socrates the ‘hedonist’ to Diogenes the ‘spiteful Cynic’. It has often been interpreted literally, as a statement of the young poet’s philosophical views whereas, in fact, it continues the Anacreontic tradition of criticizing speculative philosophy and contrasting it to ‘natural’ philosophy. In the lyric poetry of Pushkin’s time, this tradition was represented in poems by I. Krylov, I. Dmitriev, A. Pisarev, and K. Batyushkov.
    Stylistic analysis suggests that the poem began as part of a no longer extant verse comedy entitled The Philosopher [Filosof]. Pushkin wrote the piece as a poetic manifesto, containing a polemical response to Shakhovskoy’s comedies (most notably, Lesson to the Coquettes [Urok koketkam]) and their rigorist criticism of hedonism. The Philosopher is assumed to portray Shakhovskoy as Diogenes while Socrates represents Karamzin (and, to some extent, Zhukovsky). By the middle of 1816, however, that particular dispute had lost its bite and the dedication to the unfinished comedy became a separate poem, subsequently published under the provisional title of Letter to Lida.
    Ключевые слова / Keywords: А. Пушкин, Сократ, Платон, стоики, Диоген Синопский, Н. Карамзин, И. Крылов, К. Батюшков, В. Жуковский, А. Шаховской, A. Pushkin, Socrates, Plato, Stoics, Diogenes of Sinope, N. Karamzin, I. Krylov, K. Batyushkov, V. Zhukovsky, A. Shakhovskoy.
    Фрагмент
    «Послание Лиде» (далее – ПЛ)[1], написанное Пушкиным-лицеистом в 1816 году, не раз привлекало внимание исследователей философских взглядов поэта. Действительно, ПЛ содержит целую россыпь античных философских имен: Сократ, Аристипп, Платон, Зенон Китийский, Цицерон, Сенека и не названный напрямую киник Диоген.
    Хотя ПЛ присутствует в любом пушкинском собрании сочинений (и, разумеется, доступно в Интернете), чтобы было легче соотносить с ним дальнейшие комментарии, приведу его здесь целиком.
    Тебе, наперсница Венеры,
    Тебе, которой Купидон
    И дети резвые Цитеры
    Украсили цветами трон,
    Которой нежные примеры,
    Улыбка, взоры, нежный тон
    Красноречивей, чем Вольтеры,
    Нам проповедают закон
    И Аристипов, и Глицеры, -
    Тебе приветливый поклон,
    Любви венок и лиры звон.
    Презрев Платоновы химеры,
    Твоей я святостью спасен,
    И стал апостол мудрой веры
    Анакреонов и Нинон:
    Всего.... но лишь известной меры. -
    Я вижу: хмурится Зенон,
    И вся его седая свита:
    И мудрый друг вина Катон,
    И скучный раб Эпафродита,
    Сенека, даже Цицерон
    Кричат: «Ты лжешь, профан! мученье -
    Прямое смертных наслажденье!»
    Друзья, согласен: плач и стон
    Стократ, конечно, лучше смеха;
    Терпеть великая утеха;
    Совет ваш вовсе не смешон:
    Но мне он, слышите ль, не нужен,
    За тем, что слишком он мудрен;
    Дороже мне хороший ужин
    Философов трех целых дюжин;
    Я вами, право, не прельщен. -
    Собор угрюмый рассержен.
    Но пусть кричат на супостата,
    Их спор – лишь времени утрата:
    Кто их примером обольщен?
    Люблю я доброго Сократа!
    Он в мире жил, он был умен;
    С своею важностью притворной
    Любил пиры, театры, жен;
    Он, между прочим, был влюблен
    И у Аспазии в уборной
    (Тому свидетель сам Платон),
    Невольник робкий и покорный,
    Вздыхал частехонько в хитон,
    И ей с улыбкою придворной
    Шептал: «Все призрак, ложь и сон:
    И мудрость, и народ, и Слава;
    Что ж истинно? одна Забава,
    Поверь: одна любовь не сон!»
    Так ладан жег прекрасной он,
    И ею.... бедная Ксантипа!
    Твой муж, совместник Аристипа,
    Бывал до неба вознесен.
    Меж тем, на милых грозно лая,
    Злой Циник, негу презирая,
    Один, всех радостей лишен,
    Дышал от мира отлучен.
    Но с бочкой странствуя пустою
    Вослед за Мудростью слепою,
    Пустой чудак был ослеплен;
    И воду черпая рукою[2],
    Не мог зачерпнуть счастья он.
    Ниже будет предпринята попытка разобраться в причинах этого обращения поэта к именам античных философов (прежде всего, Сократа и Диогена) и предложена гипотеза относительно обстоятельств создания этого стихотворения.
    Прежде, однако, необходимо сделать несколько методологических уточнений.
    «Химеры» Платона и химеры буквализма
    В ПЛ обычно видят прямое отражение философских взглядов молодого поэта: «явную пародию на стоицизм» [Покровский: 31] или на платонизм. Ключевой в последнем случае оказывается строчка «Презрев Платоновы химеры...», трактуемая как отрицание платонической любви [Подкорытова: 80], эпикурейская критика платонизма [Шахнович: 202] или неприятие всей философии в целом [Лапшин: 247].
    Действительно, ни на лицейской скамье, ни после Пушкин не испытывал большого интереса к умозрительной философии[3]. И все же все эти трактовки основаны, как представляется, на неком «предзаданном» прочтении стихотворения.
    Исследователи словно не замечают явной неоднозначности фигуры Платона в ПЛ. Ведь той «новой вере», которая воплощена в фигуре гедониста Сократа, противопоставлен не Платон, а «злой Циник» Диоген. Не упомянут Платон и среди «угрюмого собора» философов-аскетов – напротив, изображен вместе с Сократом в доме Аспазии. Это не удивительно: Платон в анакреонтической перспективе был не только символом философской серьезности, но и автором стихотворения «Влюбленный Эрот», переложенного Державиным[4].
    Главное же, что все приведенные трактовки ПЛ базируются на допущении, что между поэтом и лирическим «я» стихотворения не существует никакого зазора. Безусловно, для некоторых периодов развития лирической поэзии – например, для романтизма – лицо поэта было порой неразличимо за плотно приросшей к нему маской. Но ПЛ – стихотворение предромантической поры, написанное по вполне классицистским канонам, и все упомянутые в нем имена взяты из вокабуляра классицистов. Поэт, разумеется, присутствует в стихотворении – но в той же мере, в какой и отсутствует в нем. Даже более поздняя пушкинская лирика, написанная под непосредственным воздействием романтизма, сохраняет это «двоение», недосовпадение автора и его лирического «я»[5]. Вряд ли поэтому допустимо автоматически отождествлять высказывания этого «я» с мыслями автора.
    Однако именно таким буквализмом и страдает большинство интерпретаций ПЛ. Например, И. Кондаков полагает, что в строках: «Дороже мне хороший ужин / Философов трех целых дюжин» – поэт сформулировал «точно свое отношение к той философии, которая преподавалась в лицее» [Кондаков: 18].
    Еще дальше идет В. Малинин, изобразив юного поэта борцом с философским идеализмом:
    Уже в Лицее он (Пушкин. – Е. А.) превосходно разобрался в том, что эпикуреизм выступает в истории философии воинствующим противником идеализма Все это проявляется в резко отрицательном отзыве молодого поэта о философии Платона. «Презрев Платоновы химеры» – говорит он в «Послании Лиде», то есть, отбросив стоическую (так! – Е. А.) премудрость с ее призывами к покорности, надо следовать по пути познания истинной ценности жизни [Малинин: 23].
    Дело даже не в том, что Малинин почему-то отождествил Платона со стоиками или обнаружил у него «призывы к покорности». Вся эта цитата пародийно и потому особенно выпукло демонстрирует пороки буквалистского прочтения пушкинской лирики.
    Это, разумеется, не означает, что Пушкин не мог выразить в своих стихах отношения к философии, к какому-то ее направлению или к лицейским лекциям. Однако чем шире зазор между автором и его лирическим «я», тем дальше мысль, вложенная в уста последнего, может отходить от авторской (порой неожиданно и для самого автора). Мысль поэта часто антитетична, в ней могут сосуществовать разные, даже противоречащие друг другу моменты. Через поэтическое высказывание автор может выражать свое отношение и к определенной литературной традиции, к поэтам-предшественникам, к современному ему литературному контексту...
    Однако гениальность Пушкина очень долго воспринималась как нечто выводящее его за пределы каких-либо контекстов и влияний. Вот достаточно характерный пример. Анализируя философскую поэзию Пушкина второй половины 1820-х, Е. Маймин вскрывает ее очевидные параллели с поэзией московских любомудров. Однако, признавая, что «медитативные стихи Пушкина одновременны теоретическим и творческим поискам любомудров в области философской поэзии», пушкиновед тут же оговаривался: «При этом не может быть и речи о каком-либо взаимном влиянии или воздействии» [Маймин: 100].
    Или другой пример – отмеченные Д. Благим совпадения между «Арапом Петра Великого» и «Адольфом» Констана (романом, который Пушкин знал и ценил). Тут тоже следует оговорка:
    Но при наличии несомненной связи между «парижскими» главами «Арапа» и «Адольфом» было бы совершенно неверно определять ее привычными, зачастую очень неточно, прямолинейно употребляемыми терминами «влияние», тем более «подражание» [Благой: 256].
    Подобная непроницаемость Пушкина в отношении влияний, вероятно, должна была еще раз подчеркивать его гениальность. Точнее, то представление о гениальности, которое сформировалось в эстетике романтизма и, став фактом массового литературного сознания, было усвоено затем советским пушкиноведением.
    В действительности поэзия Пушкина развивалась как раз в напряженном диалоге с современной ей поэзией. С поэзией и крупных мастеров вроде Жуковского, Батюшкова, Баратынского, и менее значимых: Вяземского, Катенина, Востокова... Гениальность Пушкина и состояла, в том числе, в совершенстве, с каким он переплавлял любые влияния, делая «чужое» своим.
    Другое дело, что сам по себе поиск интертекстуальных перекличек дает не слишком много. Обнаружение заимствованных метафор или скрытых цитат не только не представляет – при нынешнем стремительном росте электронных библиотек – большой научной доблести, но и не сильно приближает к пониманию текста. Это только подготовительная работа. Далее требуется ответить на несколько последовательно возникающих вопросов. Действительно ли обнаруженные переклички являются заимствованием (а не результатом, как это нередко бывает, близости поэтик)? Если да, то насколько это заимствование было сознательным? Если же очевидно, что имеет место именно сознательное использование «чужого», то чем было оно обусловлено и каким целям служило? Наконец, какое приращение это «чужое» получает, становясь «своим»?
    Теперь, с учетом этих методологических замечаний – вполне очевидных в теоретическом плане, но часто игнорируемых на практике, – можно снова вернуться к ПЛ и рассмотреть его в жанровом и литературно-биографическом контекстах.
    Литература
    Абдуллаев Е. Ненавидел ли Пушкин немецкую метафизику? // Seminarium Hortus Humanitatis, XXII. Рига, 2010. С. 27-34.
    Белый А. А. Двуликий скупой // Московский пушкинист: Ежегод. сб. Вып. I. М.: Наследие, 1995. С. 68-93.
    Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина. М.: Советский писатель, 1967.
    Богомолов Н. А. «Арион»: попытка чтения // Богомолов Н. А. От Пушкина до Кибирова: Статьи о русской литературе, преимущественно о поэзии. М.: НЛО, 2004. С. 7-16.
    Булгарин Ф. Воспоминания. М.: Захаров, 2001.
    Вольперт Л. И. Пушкин и французская комедия XVIII в. // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 9. Л.: Наука, 1979. С. 168-187.
    Глебов Г. С. Утраченная сказка Пушкина // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. Т. 4/5. М.; Л.: АН СССР, 1939. С. 485-487.
    Гозенпуд А. А. Пушкин и русский театр десятых годов XIX в. // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 12. 1986. С. 28-59.
    Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Перевод М. Л. Гаспарова. М.: Мысль, 1979.
    Карамзин Н. М. Нечто о науках, искусствах и просвещении // Карамзин Н. М. Избранные сочинения в 2 тт. / Сост., подгот. текста и примеч. П. Беркова. Т. 2. М.-Л.: Художественная литература, 1964. С. 122-142.
    Кнабе Г. С. Русская античность. Содержание, роль и судьба античного наследия в культуре России. М.: РГГУ, 1999.
    Кондаков И. С. Психология в зеркале пушкинской судьбы. М.: Эко, 2000.
    Костин А. В. «Галантный» Сократ. К проблеме бытования образа исторической личности в русской литературе конца XVIII в. // Русская литература. 2005. № 1. С. 92-96.
    Лапшин И. И. Пушкин и Монтень // Пушкинский сборник. Прага: Тип. «Политика», 1929. С. 245-252.
    Маймин Е. А. Философская поэзия Пушкина и любомудров (К различию художественных методов) // Пушкин. Исследования и материалы. Т. 6: Реализм Пушкина и литература его времени. 1969. С. 98-117.
    Малинин В. А. Пушкин как мыслитель. Красноярск: Краснояр. ун-т, 1990.
    Подкорытова Т. И. «Смуглый отрок» А. Ахматовой: истоки и смысл мифологемы // Пушкинский альманах (1799-2001). Сб. науч. ст. Вып. 2. / Под ред. А. А. Асояна. Омск: ОмГПУ, 2001. С. 69-87.
    Покровский М. М. Пушкин и античность // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. Т. 4/5. С. 27-56.
    Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 16 тт. М.; Л.: АН СССР, 1937-1959.
    Слонимский А. Л. Пушкин и комедия 1815-1820 гг. // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. Т. 2. 1936. С. 23-42.
    Суздальский Ю. П. Античный мир в изображении А. С. Пушкина. (К вопросу о традициях и новаторстве) // Страницы русской литературы середины XIX века. Сб. науч. трудов. Л.: ЛГПИ, 1974. С. 3-33.
    Томашевский Б. В. Примечания // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10 тт. Т. 4. Поэмы. Сказки. Л.: Наука, 1977. С. 409-440.
    Томашевский Б. В., Вольперт Л. И. Парни // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 18-19: Пушкин и мировая литература. Материалы к «Пушкинской энциклопедии». СПб.: Наука, 2004. С. 233-235.
    Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина: 1816 // Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, 1799-1826. Л.: Наука, 1991. С. 105-124.
    Шахнович М. М. Сад Эпикура. Философия религии Эпикура и эпикурейская традиция в истории европейской культуры. СПб.: СПбГУ, 2002.
    Leigh J. The Search for Enlightenment: An Introduction to Eighteenth-century French Writing. Lanham: Rowman & Littlefield, 1999.
    Bibliography
    Abdullaev E. Nenavidel li Pushkin nemetskuyu metafiziku? [Did Pushkin Hate German Metaphysics?] // Seminarium Hortus Humanitatis, XXII. Riga, 2010. P. 27-34.
    Bely A. A. Dvulikiy skupoy [Two-Faced Miser] // Moskovskiy pushkinist: Yearbook. Issue I. Moscow: Nasledie, 1995. P. 68-93.
    Blagoy D. D. Tvorcheskiy put’ Pushkina [Pushkin’s Creative Life]. Moscow: Sovetskiy pisatel, 1967.
    Bogomolov N. A. Arion: popytka chteniya [Approaching Arion] // Bogomolov N. A. Ot Pushkina do Kibirova: Statyi o russkoy literature, preimushchestvenno o poezii [From Pushkin to Kibirov: Articles on Russian Literature, Mostly on Poetry]. Moscow: NLO, 2004. P. 7-16.
    Bulgarin F. Vospominaniya [Memoirs]. Moscow: Zakharov, 2001.
    Diogenes Laertius. O zhizni, ucheniyakh i izrecheniyakh znamenitykh filosofov [Lives, Doctrines and Aphorisms of the Famous Philosophers] / Trans. M. L. Gasparov. Moscow: Mysl, 1979.
    Glebov G. S. Utrachennaya skazka Pushkina [Pushkin’s Lost Fairy Tale] // Pushkin: Vremennik Pushkinskoy komissii [Pushkin: Pushkin Commission Yearbook]. Vol. 4/5. Moscow, Leningrad: AN USSR, 1939. P. 485-487.
    Gozenpud A. A. Pushkin i russkiy teatr desyatykh godov XIX v. [Pushkin and Russian Theatre in the First Decade of the 19th Century] // Pushkin: Issledovaniya i materialy [Pushkin: Studies and Materials]. Vol. 12. Leningrad: Nauka, 1986. P. 28-59.
    Karamzin N. M. Nechto o naukakh, iskusstvakh i prosveshchenii [Something about Sciences, Arts and Enlightenment] // Karamzin N. M. Selected works in 2 vols. / Collected, ed., and comment. by P. Berkov. Vol. 2. Moscow-Leningrad: Khudozhestvennaya literatura, 1964. P. 122-142.
    Knabe G. S. Russkaya antichnost’. Soderzhanie, rol i sud’ba antichnogo naslediya v kulture Rossii [Classical Antiquity in Russia. Meaning, Role and Transformation of the Classical Heritage in Russian Culture]. Moscow: RGGU, 1999.
    Kondakov I. S. Psikhologiya v zerkale pushkinskoy sud’by [Psychology in the Mirror of Pushkin’s Life]. Moscow: Eco, 2000.
    Kostin A. V. Galantniy Sokrat. K probleme bytovaniya obraza istoricheskoy lichnosti v russkoy literature kontsa XVIII v. [Courteous Socrates. Towards the Problem of Historical Figure Presented in the Russian Literature at the End of the 18th Century] // Russkaya literatura. 2005. Issue 1. P. 92-96.
    Lapshin I. I. Pushkin i Monten’ [Pushkin and Montaigne] // Pushkinskiy sbornik [Pushkin Collection]. Prague: Typ. Politika, 1929. P. 245-252.
    Leigh J. The Search for Enlightenment: An Introduction to Eighteenth-century French Writing. Lanham: Rowman & Littlefield, 1999.
    Maymin E. A. Filosofskaya poeziya Pushkina i lyubomudrov (K razlichiyu khudozhestvennykh metodov) [Philosophic Poetry by Pushkin and Lyubomudry (On the Difference in Artistic Methods)] // Pushkin: Issledovaniya i materialy [Pushkin: Studies and Materials]. Vol. 6: Realizm Pushkina i literatura ego vremeni [Pushkin’s Realism and the Literature in His Times]. 1969. P. 98-117.
    Malinin V. A. Pushkin kak myslitel [Pushkin as a Thinker]. Krasnoyarsk: Krasnoyarskiy un-t, 1990.
    Podkorytova T. I. Smugliy otrok A. Akhmatovoy: istoki i smysl mifologemy [A Swarthy Youth by A. Akhmatova: Mythologeme’s Sources and Meaning] // Pushkinskiy almanakh [Pushkin’s Almanac (1799-2001)]. Collected articles. 2nd ed. / Ed. A. A. Asoyan. Omsk: OmGPU, 2001. P. 69-87.
    Pokrovsky M. M. Pushkin i antichnost’ [Pushkin and Classical Antiquity] // Pushkin: Vremennik Pushkinskoy komissii [Pushkin: Pushkin Commission Yearbook]. Vol. 4/5. P. 27-56.
    Pushkin A. S. Complete works in 16 vols. Moscow, Leningrad: AN USSR, 1937-1959.
    Shakhnovich M. M. Sad Epikura. Filosofiya religii Epikura i epikureyskaya traditsiya v istorii evropeyskoy kultury [Epicurus’ Garden. Epicurus’s Religious Philosophy and Epicurean Tradition in the History of European Culture]. St. Petersburg: SPGU, 2002.
    Slonimsky A. L. Pushkin i komediya 1815-1820 [Pushkin and Comedy in 1815-1820] // Pushkin: Vremennik Pushkinskoy komissii [Pushkin: Pushkin Commission Yearbook]. Vol. 2. 1936. P. 23-42.
    Suzdalsky Yu. P. Antichniy mir v izobrazhenii A. S. Pushkina (K voprosu o traditsiyakh i novatorstve) [Classical World Depicted by A.  S. Pushkin (On Traditions and Innovation)] // Stranitsy russkoy literatury serediny XIX veka [Pages from Russian Literature in the Middle of the 19th Century]. Collected articles. Leningrad: LGPI, 1974. P. 3-33.
    Tomashevsky B. V. Primechaniya [Comments] // Pushkin A. S. Complete works in 10 vols. Vol. 4. Poems. Fairy Tales. Leningrad: Nauka, 1977. P. 409-440.
    Tomashevsky B. V., Volpert L. I. Parni // Pushkin: Issledovaniya i materialy [Pushkin: Articles and Materials]. Vols. 18-19: Pushkin i mirovaya literatura. Materialy k Pushkinskoy entsiklopedii [Pushkin and World Literature. Materials for Pushkin’s Encyclopaedia]. St. Petersburg: Nauka, 2004. P. 233-235.
    Tsyavlovsky M. A. Letopis’ zhizni i tvorchestva A. S. Pushkina: 1816 [Chronicle of A. S. Pushkin’s Life and Works: 1816] // Letopis’ zhizni i tvorchestva A. S. Pushkina: [Chronicle of A. S. Pushkin’s Life and Works], 1799-1826. Leningrad: Nauka, 1991. P. 105-124.
    Volpert L. I. Pushkin i frantsuzskaya komediya XVIII v. [Pushkin and French Comedy of the 18th Century] // Pushkin: Issledovaniya i materialy [Pushkin: Studies and Materials]. Vol. 9. 1979. P. 168-187.