Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3
Номер 4
№ 4


Заголовок формируется программно
 


Елена ПОГОРЕЛАЯ

ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Помню, однажды во время педагогической практики мы спорили с однокурсницей (членом провинциального юношеского ЛИТО, автором стихов вроде «И ты улыбнешься во сне, мой забытый герой»), насколько это этично – давать на уроке диктанты по собственным поэтическим текстам. Однокурсница уверяла, что очень этично, а на примере вышеприведенной строки особенно удобно объяснять школьникам, что такое эпитеты и обращения.

Впрочем, «проблема тропов» – метафор и метонимий, а значит, эпитетов и обращений, в учебнике не рассматривается, а вопроса об этике перед авторами-составителями Н.  Азаровой и К. Корчагиным, чьи стихи разбросаны по разным разделам: «Строфика», «Поэтический словарь» и «Грамматический строй поэзии», – не стоит.

Однако проблему педагогической практики обсудить любопытно. Так получилось, что практически никто из рецензентов учебника, не говоря уже о его авторах, не является действующим преподавателем «старших классов школы, гуманитарных классов или гимназий и лицеев», то есть с аудиторией, к которой книга гипотетически обращена, никогда не работал. Между тем это издание – не для филологов и поэтов (таких книг хватает); представленное как учебник, оно прежде всего предполагает функциональность концепции и предлагаемых в ней механизмов прочтения и интерпретации поэтических текстов…

Словом, поскольку нам обещают, что книга являет собою новаторство трех главных педагогических принципов: состав представляемых текстов, концепция и стилистика, – бегло пройдемся по ним и посмотрим, насколько все это может быть применимо в работе со старшеклассниками и студентами вузов, интересующимися поэзией и ищущими, где бы о ней почитать.

Итак, состав. Стоит заметить, что большая часть похвал адресована книге именно как новаторской хрестоматии, объединяющей современных поэтов с поэтами преимущественно двух предшествующих столетий; однако как эта хрестоматия будет восприниматься потенциальным читателем? Первый раздел, иллюстрирующий рассказ о поэзии лирической и нарративной (а по сути – о длинных и коротких стихах), начинается с пространного стихотворения А. Блока («Петроградское небо мутилось дождем…»), продолжается длиннейшим Э. Багрицким («Последняя ночь»), а затем – столь же длинным Сваровским. Далее следуют «безглагольные» и бессюжетные Фет, Есенин, Кенжеев, Оборин… Более проигрышного ряда именно для учебника трудно представить.

Во-первых, любой практикующий учитель (а таких сейчас много среди литераторов – взять хотя бы Д. Быкова или А. Олейникова) скажет, что в старших классах начинать разговор о поэзии с Блока – значит ставить себя в заведомо патовую ситуацию: надеяться заинтересовать старшеклассника блоковским символизмом с его бесконечно далеким от современного сознания перечислительным рядом «разлук и надежд» совершенно бессмысленно. Не менее неудачен и выбор Багрицкого, на четырех страницах разворачивающего идею кануна и повествующего о судьбе своего поколения: про «мальчиков революции» нынешние старшеклассники знают меньше, чем про декабристов, а одолеть полторы сотни строк, фактически не понимая, о чем идет речь… Редкие даже «гуманитарно-настроенные» молодые читатели на такое способны.

Привлекая аудиторию, логичнее было бы предложить ей стихотворение-триггер, способное запустить ее интерес к непривычной поэтике, – это может быть незнакомое стихотворение поэта, о котором старшеклассник наслышан (сегодня в безусловном фаворе – Ахматова, Мандельштам, Маяковский; мало ли у них длинных и «нарративных» стихотворений?), либо подталкивающий к отклику текст неизвестного ранее автора – хотя бы провокационно-блатная история Б. Рыжего или мизантропические наблюдения Л. Лосева (которого почему-то в учебнике меньше, чем той же Н. Азаровой, хотя у старшеклассников – это проверено – он идет на ура). Если авторы учебника напирают на дискретность сознания современного человека (а значит, и школьника) – стоит ли в самом начале предлагать ему такое читательское испытание?

Во-вторых, практически все стихотворения, приведенные не только в этом, но и в дальнейших разделах, нуждаются в историческом комментарии. Поскольку в большинстве случаев составители подбирают стихотворения-иллюстрации по методу вольных ассоциаций, внутреннюю логику каждой подборки читателю приходится выстраивать самостоятельно. Но мало кто из старшеклассников сможет, например, вычленить объединяющий сюжет в первом разделе – сюжет о последней войне, о закате эпохи, данный как непосредственное впечатление у Блока в 1914-м, продолженный размышлениями о судьбе поколения 1920-х годов у Багрицкого и поддержанный комиксом о космических войнах у Сваровского. Для этого вычленения недостаточно разбора «нарративных техник» и «синтаксических парадигм»; нужен навык медленного чтения, историко-социального комментария, который, по сути, и должен быть обеспечен в учебнике – если, конечно, это именно учебник, а не очередной справочник поэтических средств, «обогащающий» позаимствованные у Квятковского и Холшевникова материалы «новаторскими» примерами.

И здесь встает вторая проблема издания – проблема концепции. Как явствует из предисловия, вместо «привычного хронологического принципа организации материала» читателю предлагается принцип проблемный, «позволяющий последовательно обращаться к различным элементам устройства поэтического текста и показывать, как именно они могут воплощаться в творчестве разных поэтов». То есть книга, задуманная как учебник, подробна и даже избыточна в перечислении поэтических средств, но к пониманию поэзии в ее смысловой перспективе подчеркнуто безразлична. Вести же разговор со старшеклассниками и студентами о стихах, не касаясь реальности, их порождающей, значит буквально подвешивать в воздухе все «новаторские» (а в действительности – не такие и новые) теоретические построения.

Отсутствие точек опоры (каковыми не могут служить даже редкие вешки – стихотворения из школьной программы, попавшие в иллюстрации: они случайны и теряются в общей разноголосице, хотя, может быть, было бы лучше оставить в каждом разделе хотя бы по одному «программному» тексту, зазвучавшему бы в ином окружении по-новому) приводит к неизбежной смысловой какофонии. Наблюдения существенные, требующие внимания, обильно пересыпаются терминологическим и стилистическим шлаком. Так, например, в разделе об интерпретациях (как представляется, исключительно важном – навыки интерпретации текста почти что утрачены в школе, спасибо ЕГЭ) действительно тонкое замечание: «…интерпретация всегда ищет связи с современностью: когда мы читаем какое-либо стихотворение, мы ищем для него место в современной культуре, но такое место может быть найдено не для всех стихов. Именно поэтому одни стихи кажутся нам современными (актуальными), а другие нет…» – вдруг забуксовывает в потоке трюизмов: «Интерпретация позволяет понимать сложные сочетания смыслов, что может пригодиться далеко не только при чтении поэзии. Читая и интерпретируя поэтические тексты, мы осознаем себя как субъектов – мыслящих и действующих существ».

Вообще, текст учебника, вопреки ожиданиям, удивительно склонен к банальностям, которыми оборачиваются попытки и обещания «продуцирования новых смыслов». Характерно, что точно такие же красочные посулы встречаются в ряде пособий по подготовке к ЕГЭ, заманивающих школьников «доступным и занимательным» изложением программных сюжетов. Не могу отделаться от впечатления, что авторы учебника в целях знакомства с аудиторией прочли несколько этих пособий и позаимствовали их стилистику, потому что ничем иным объяснить свойственные этому жанру конструкции в духе незабвенной Белл Кауфман: «Автор пытается сказать… пытается показать…» и т. д. – я не могу. «Автор стремится показать, что действие развивается очень быстро» (с. 38) – это о тихоновских балладах. «Обращение к этой теме, с точки зрения государства, помогало сплотить людей» (с. 76) – о любви в поэзии 1940-‍х. А вот – о поэтических иерархиях: «…эта иерархия выстраивается не только из отдельных произведений, но и из их авторов» (с. 55). Кто из кого выстраивается – или, простите за заезженную цитату, кто на ком стоял?

Гораздо тоньше и не в пример профессиональнее с «проблемными» и «языковыми» вопросами поступает Д. Быков, практически в каждой – пусть даже и откровенно популяризаторской – лекции умудряющийся преподать своей преимущественно подростковой аудитории азы риторического мастерства (и, заметим, ни в одну свою «школьную» книгу не вставивший ни единого собственного стихотворения). Впрочем, умолчание о Быкове, чье имя просится сразу в несколько разделов – «Поэмы, длинные и короткие стихотворения», «Чтение стихов вслух», не говоря уже о «Поэзии и политике», в издании «Поэзия» выглядит демонстративно. Оно и понятно: Кузьмин и К° играют на быковском поле, и Быков как педагог переигрывает их вчистую[1].

Переигрывает в том числе потому, что понимает: старшеклассник не в курсе, что автор умер, в искусстве ему интересен сюжет, а не реестр, личность, а не безличностный материал. Личности же и сюжета в учебнике нет; есть подробные перечислительные ряды инструментария современной поэзии, где увлекательные и любопытные эпизоды (как, например, рассказ об изменениях рифмы или о гендерной идентичности) растворены в целой груде реферативных обрывочных сведений, вызывающих в памяти то многочисленные «поэтические словари», то учебник издательства «Просвещение» образца 1980-х, а то и пораньше.

Остается предположить следующее: несмотря на предупреждения из предисловия, это учебник не о поэзии, а по поэзии – причем «по поэзии» совершенно определенного стиля и круга.

Отсюда и выбор героев – довольно рискованный на фоне заявления о том, что стихи, написанные сегодня, читаются совершенно иначе на фоне стихов Пушкина и Анненского «и, значит, должны для начала выдерживать это соседство» (с. 17), но абсолютно безукоризненной с точки зрения привлечения адептов. Вот, дети, если вы будете писать стихи так-то и так-то и рассуждать так-то – возьмем вас в учебник.

Одним словом, делай как я, делай лучше меня.

Благо, в контексте предложенной авторами поэтики и стилистики это нетрудно.



[1] Как видно, обращаться к чужому опыту, пусть даже успешному, авторы учебника считают ниже своего достоинства. Судя по реакции «круга Кузьмина» на в целом доброжелательное обсуждение книги на сайте журнала «Лиterraтура», в этом кругу давно принимается только апологетика и громовая «осанна»; так надо ли напоминать, в каких еще кругах любая возможная критика расценивается как принадлежность к пятой колонне? И надо ли мнить себя «левыми», чтобы придерживаться подобной стилистики?