Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3
Номер 4
№ 4
Номер 5
№ 5


Заголовок формируется программно
 


Алексей САЛОМАТИН

РАЗНООБРАЗНЫМИ ОБРАЩЕНИЯМИ
НЕ ВЫРАЖАТЬСЯ!..

 …скрипочка – это ящичек,
на котором натянуты кишочки,
а по ним водят волосиками, и они пищат...
Ираклий Андроников.
Первый раз на эстраде

За что можно похвалить – так это за структуру.

Прихотливая паутина статей, изобилующих перекрестными ссылками, допускающая как чтение от начала к концу, так и странствие по лабиринтам теории от указателя к указателю (а для особо любознательных – еще и сайт в качестве бесплатного приложения). Эдакий гипертекст.

На этом плюсы, увы, заканчиваются – хазарский словарь поэзии вышел на редкость невразумительным. И дело не только в отдельных замечаниях и недочетах разной степени частности и фатальности.

Можно снисходительно улыбнуться беззастенчивым дифирамбам своему кругу и вымещению цеховых обид, становящимся, впрочем, довольно навязчивыми в заключительных параграфах.

Можно усомниться в оправданности столь частого обращения к текстам авторов условной новой волны. Тем более что составители оказывают последним медвежью услугу – цитируя их бок о бок с поэтическими титанами, они невольно обрекают своих протеже на статус паниковских при мильтонах и гомерах.

Можно посетовать на то, что, скажем, смелый экспериментатор А. Ржевский, отдельные опыты которого остаются в русской поэзии уникальными по сей день, удостоился единственного упоминания. Или на то, что интереснейшая тема метрической двойственности, позволяющей отдельные строки (Г. Оболдуев) или целые строфы (О. Чухонцев) прочесть в разных метрах, оказалась вовсе не затронутой.

Можно в недоумении развести руками, не обнаружив в разделе «Поэзия и кино» ни слова о книге Ю. Левитанского «Кинематограф». Да и неупоминание А. Алёхина в разделе «Стихотворения в прозе…» слишком отдает сведением личных счетов – не так много современных авторов регулярно обращается к этой форме, чтобы пренебрегать имеющимися. Речь не о признании заслуг, а о непредвзятом представлении литературной ситуации.

Можно попенять на произвольность отбора теоретического материала и небрежность в обращении с ним. К примеру, в параграфе «Поэтическая цитата и интертекст» понятия «центон» и «центонность» оказываются слиты в одно, а реминисценции и палимпсесту вовсе не находится места. Поэзия и стихи, к слову, тоже не разграничиваются – так и проходят через всю книгу на правах синонимов, что не просто оплошность, а грубый методологический просчет.

Можно схватиться за голову от зашкаливающего количества терминологических и фактических ошибок. То «звукопись» употребляется в значении «фоника» (с. 351), то ставится знак равенства между каламбурной рифмой и панторифмой (с. 322), то попадается нетривиальное определение («Пародия – это стратегия, направленная на воспроизведение особенностей другого текста» (с. 621)), то встречается ретрансляция досужих стереотипов с истекшим сроком годности, простительных в устах школьников, но никак не тех, кто претендует на роль наставников. Например: «“Россиада” Михаила Хераскова <…> не была признана современниками удачной» (с. 39). И не смущает авторов, что специалистами уже давно доказано прямо противоположное: «Место “Русского Гомера” упрочила за ним (Херасковым. – А. С.) поэма, ставшая его визитной карточкой – “Россиада”, вышедшая первым изданием в 1779 г. Гавриил Романович Державин тогда же в стихотворении “Ключ” назвал ее бессмертной»[1]. И опубликованных стихотворений в прозе до И. Тургенева русская поэзия, оказывается, не знала (с. 641), и А. Грибоедов, избирая вольный ямб для «Горя от ума», обращался напрямую к Мольеру (с. 691), о существовании А. Шаховского, очевидно, не подозревая…

Но дело – несмотря на то, что перечень можно с легкостью увеличить на порядок – в другом.

Дело вот в чем: перед нами что угодно, только не учебник.

Во-первых, учебное издание подразумевает наличие какой-никакой научной библиографии. Ее нет. Вообще.

Во-вторых, формат учебника (а тем более – школьного) предполагает внятность, недвусмысленность формулировок и формирование целостного представления о рассматриваемом предмете. Глубина анализа может разниться, но разговор о представителе фауны едва ли будет уместно свести к описанию его брачного клича, а некий населенный пункт охарактеризовать как «ни село, ни город там, не знаю, где». Творческие задания и развитие у учащихся навыков самостоятельного мышления – это, безусловно, прекрасно, но все же, все же, все же.

На внятности и недвусмысленности следует остановиться подробнее.

Уже в предисловии авторы – в духе то ли Большого Брата, то ли инопланетных захватчиков из голливудских комиксов – рекомендуются: «Мы настроены дружественно к нашему читателю и поэтому стараемся объяснять сложные явления понятным, простым и живым языком» (с. 12).

Под дружественным настроем, видимо, следует понимать покровительственный тон, отзывающийся незабвенным «Здравствуй, дружок! Хочешь, расскажу тебе сказку?», а под простым и живым языком – предложения вроде следующего: «Внутренний адресат часто выражается местоимением ты (реже – вы) и разнообразными обращениями» (с. 126). Или: «…в учебнике не рассматривается проблема тропов (прежде всего метафоры и метонимии)» (с. 11).

С нами так шутят? Или авторы, пишущие о поэзии (а ведь среди них – не только стиховеды, но и практикующие стихотворцы), разучились слышать, в том числе – самих себя?

Что же до понятного – то тут, как говорится, без комментариев:

«Разные рифмовки объединяют понятием строфы» (с. 439);

«Метрика – это <…> особенности <…> стихотворения <…> которые делают стих стихом и позволяют поэтам и их читателям понимать, что они имеют дело не с прозаическим, а со стихотворным текстом» (с. 369);

«Философской лирикой обычно называют ту лирику, которая не помещается в какие-то другие тематические рамки, а говорит о чем-то более общем и абстрактном» (с. 721);

«Учение о метрике стиха <…> часто также называют стиховедением» (с. 370).

С последним утверждением, впрочем, не поспоришь. Действительно называют – и часто. Поплывшие на экзамене студенты-заочники еще не то и не тем назовут. Вообще, закрадывается подозрение, что над книгой корпели не заявленные на обложке авторы, облеченные учеными степенями, а литературные негры, рекрутированные из числа тех самых заочников.

Это, во всяком случае, объяснило бы многое, если не все. И приличный школьным сочинениям стиль, и принцип «вали в одну кучу все, что вспомнил», положенный в основу большинства параграфов, и вольный пересказ когда-то мимолетом слышанного («Уже со второй половины ХХ века русская поэзия вслед за западноевропейской отказывается от расстановки знаков препинания» (с. 473))…

Тут бы можно было и завершить разговор об этом нелепом курьезе, если бы выход «учебника» не спровоцировал занятный побочный эффект, который авторы-составители едва ли могли предугадать.

И. Шайтанов высказал предположение, что «данный проект задуман как возможность вынести к широкому читателю результаты деятельности определенной группы или направления, чья пиар-компания имеет давнюю – с «вавилонских» времен – историю».

Как бы то ни было, в данном случае пиар вышел чернее черного.

Учебник – жанр разоблачающий: он обязывает авторов продемонстрировать как минимум базовые профессиональные компетенции.

В противном случае ни элитарная терминология, ни цитирование статусных источников – исправное подспорье при поддержании имиджа интеллектуального гуру – не спасут от незавидной участи корифея абстрактной живописи, взявшегося набросать натюрморт с кубиками и прилюдно обнаружившего полное невладение элементарными навыками рисования.

Вышедшее издание позволяет получить наглядное представление о среднем уровне филологической компетентности членов соответствующего лагеря. И уровень этот таков, что по иным авторам «учебника» плачет школьная парта.

Так что если помянутая группа остается, вопреки всем культуртрегерским тщаниям, явлением в литературном процессе маргинальным, – быть может, причину следует искать не в пресловутом сговоре «традиционалистов», а – будем называть вещи своими именами – в банальной профнепригодности представителей этой группы?..

Словом, сеанса черной магии не случилось, но разоблачение выдалось на славу.

И выходя к юношеской аудитории, авторы демонстрируют известную смелость – именно ребенок почувствовал неладное на презентации нового королевского платья.



[1] Любжин А. И.«Русский Гомер». Опыт о литературной репутации // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 2011. № 5. С. 85.