Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3
Номер 4
№ 4


Заголовок формируется программно
 

    Раздел: Теория: проблемы и размышления
    Страницы: 211-218
    Автор: Михаил Андреев
    Author: M. Andreev
    Об авторе
    Андреев М. Л., 1950, литературовед, доктор филологических наук, главный научный сотрудник ИМЛИ РАН. Сфера научных интересов – литература Италии, средневековые и ренессансные литературы Англии, Испании, Франции, историческая поэтика повествовательных и драматических жанров, компаративистика. Автор многочисленных работ по указанной проблематике, в том числе монографий «Литература Италии. Темы и персонажи» (2008), «Классическая европейская комедия: структура и формы» (2011).
    Название: Об одном полуприсутствии в смеховом мире бахтинского «Рабле»
    Title: Partially present in the humorous world of Bakhtin’s “Rabelais”
    Аннотация
    Ссылки Бахтина на поэму Т. Фоленго «Бальдус» немногочисленны и неодобрительны, хотя она по большинству параметров соответствует парадигме народной смеховой культуры в описании Бахтина. Однако у Фоленго полностью отсутствует гуманистическая составляющаяся, и это позволяет предположить, что именно она сообщает книге ту историческую горизонталь, которую Бахтин считал принадлежностью народной культуры.
    Summary
    Bakhtin made only scant and disapproving reference to T. Folengo’s poem “Baldus”, even though, in most of its parameters, it corresponds to Bakhtin’s own paradigm for the culture of folk humour. Folengo, however, completely lacks any humanistic component, which makes it possible to suppose that for Bakhtin this was that conferred the historical contour he regarded as an appurtenance of folk culture.
    Ключевые слова / Keywords: М. Бахтин, Ф. Рабле, Т. Фоленго, «Бальдус», народная смеховая культура, M. Bakhtin, F. Rabelais, T. Folengo, “Baldus”, the culture of folk humour
    Фрагмент
    В книге о Рабле – во всех ее редакциях и в подготовительных к ней материалах[1] – М. Бахтин ссылается на Теофило Фоленго всего четыре раза. Все эти ссылки, без каких-либо изменений переходящие из редакции 1940 года в редакцию 1965-го, имеют чисто иллюстративный характер, подкрепляя какой-либо из тезисов автора: связь скатологических образов с мотивом возрождения (1, 133; 2, 164), карнавальный характер воинской тематики (1, 200; 2, 227), развенчивающая и обновляющая роль пиршественных мотивов (1, 294-295; 2, 321), гротескные черты фигур великанов (1, 342; 2, 366).
    Даже для этих целей Бахтин мог бы взять из Фоленго много больше: в «Бальдусе», главном его макароническом произведении, гастрономическая и скатологическая образность на первом плане, велика роль гротеска, чрезвычайно велика роль «материально-телесного низа». К этому можно добавить «реальный, индивидуальный, именной», «местно-топографический» характер действительности (2, 471) – в первой, «чипадской» части «Бальдуса» и в первых двух книгах Рабле. Мало того, между «Бальдусом» и «Гаргантюа и Пантагрюэлем» есть и очевидные сюжетные аналогии: достаточно указать на морское путешествие, занимающее всю условную вторую часть поэмы Фоленго и завершающееся сошествием в преисподнюю (именно в начале этой части помещен единственный эпизод, прямо заимствованный Рабле: проделка Цингара с овцами, которую повторит в «Пантагрюэле» Панург). О том, что именно таков был план Рабле, Бахтин говорит со ссылкой на последнюю главу «Пантагрюэля» и отмечает также, что этот первоначальный замысел – «изобразить путешествие своего героя <...> в преисподнюю» (2, 424) – «по существу <...> неуклонно им осуществлялся» (2, 429).
    Преодоление языкового догматизма, то есть способность языка осознавать себя в свете другого языка (то, что в других бахтинских работах будет называться языковым многоголосием), подается Бахтиным как одна из главных отличительных черт эпохи Возрождения и как один из существенных факторов, повлиявших на возникновение романа и художественной прозы вообще (2, 497-506), – трудно себе представить пример, лучше иллюстрирующий тезис о взаимоосвещении языков, чем «Бальдус», где вся языковая ткань строится на противоборстве и сотрудничестве латинского и итальянского языков. Этой возможностью Бахтин опять же не воспользовался, ограничившись обобщенной ссылкой на «латынь макаронников» (2, 499). Наконец, «Бальдус» – чуть ли не единственный пример произведения, близкого к книге Рабле и по времени и по масштабам, где народно-праздничная стихия доминирует на всех уровнях повествования (во всяком случае, в первой, «чипадской», части); этого нельзя сказать ни о фарсах и соти (которые Бахтин часто в общем виде упоминает), ни даже о «Морганте» Пульчи (которого Бахтин упоминает еще реже, чем Фоленго, – три раза).
    Дело, конечно, не в малочисленности упоминаний: причины тому могут быть самые разные; не исключено, что Бахтин и знал Фоленго из вторых рук. На эту мысль наводит самая обширная отсылка к «Бальдусу» («Олимп в макаронической поэзии – жирная страна с горами из сыра, морями из молока, в которых плавают клецки и паштеты: музы – поварихи. Кухню богов Фоленго описывает во всех подробностях на протяжении ста восьмидесяти стихов...» – 2, 321): у Фоленго во вступлении к поэме речь идет не об Олимпе, а о чем-то вроде макаронического Парнаса, с Олимпом он только сравнивается (Олимп много ниже); моря не из молока (реки из бульона, озера из супа, море из соуса: flumina brodae, lagum suppae, pelagum guacetti); наконец, стихов в этом фрагменте не 180, а 63. Меньше всего, однако, хотелось бы внести очередной вклад в «источниковедческую» критику Бахтина[2]: на сомнительность фактологической базы основных историко-культурных концептов Бахтина (таких как мениппея, карнавал, смеховая культура) указывалось уже неоднократно и у нас (М. Гаспаров, А. Гуревич, Н. Брагинская), и в западной литературе[3], так что вопрос этот можно считать достаточно проясненным. Дело, повторяю, не в количестве упоминаний и не в их точности, а в их тоне. Тон в тех случаях, когда его можно уловить, – неодобрительный.
    Случай, собственно, один, мы только что это место цитировали. Пример с Олимпом вводится сразу за оценочным суждением о «пиршественных образах» у Фоленго, которые, как оказывается, «принимают у него прямо назойливый характер». Далее говорится, что характер этот «ослабленный и суженный», что в «Бальдусе» «преобладает элемент узколитературной пародии, победно-пиршественное веселье выродилось, подлинного универсализма нет, почти нет и народно-утопического момента». И вывод: «Известного влияния Фоленго на Рабле отрицать нельзя, но оно касается лишь поверхностных моментов и в общем не существенно» (2, 321).
    Литература
    Бахтин М. М. Собр. соч. в 7 тт. Т. 4 (1-2). М.: Русские словари; Языки славянских культур, 2008-2010.
    Попова И. Л. Книга М. М. Бахтина о Рабле и ее значение для теории литературы. М.: ИМЛИ РАН, 2009. С. 154.
    Реутин М. Ю. Народная культура Германии. Позднее Средневековье и Возрождение. М.: РГГУ, 1996.
    Гаспаров М. Л. Избранные труды. В 3 тт. Т. 2. О стихах. М.: Языки русской культуры, 1997.