Содержание
Select year
 
Все журналы
2017 года
Номер 1
№ 1
Номер 2
№ 2
Номер 3
№ 3
Номер 4
№ 4
Номер 5
№ 5


Заголовок формируется программно
 

    Раздел: Свободный жанр
    Страницы: 331-342
    Автор: А. Смирнов
    Author: A. Smirnov
    Об авторе
    Смирнов А. Е., 1946, поэт, писатель, историк литературы, переводчик, эссеист, академик РАЕН, старший научный сотрудник Института кристаллографии РАН. Автор книг «Дыхание речи (Прочтение поэтического текста)» (2006), «Слово о полку Игореве: перевод с древнерусского, статьи, комментарии» (2007).
    Название: Бунин-портретист
    Title: Bunin: a master of portrait
    Аннотация
    На примере девяти литературных портретов предложен анализ портретного искусства Ивана Бунина как мастера художественной изобразительности.
    Summary
    This study of nine written portraits demonstrates Bunin’s characterization skills and his perfect command of imagery.
    Ключевые слова / Keywords: И. Бунин, правда жизни, художественная правда, информация, эмоциональный отклик, впечатление, портрет, I. Bunin, the “truth of life”, artistic truth, information, emotional response, impression, portrait
    Фрагмент
    Один мой приятель решил записывать все, что он видит и чувствует. Начал с детального описания квартиры, в которой жил: где что стоит, как выглядит, какие перестановки претерпевает. Дал подробнейшую опись интерьера. Потом попробовал нарисовать словами автопортрет, облик жены... Потом эволюцию своих ощущений в течение дня...
    И ничего путного у него не вышло. По трезвому размышлению он убедился, что интерьер получился скучным и серым (осталось только прицепить к мебели жестянки инвентарных номеров); портреты – невыразительными, мало похожими; да и собственные чувства прояснить не удалось, все только хуже запуталось. А ведь он старался быть предельно честным, предельно объективным! Никакого вымысла, ничего от себя. Правда была его иконой. Он не покривил душой ни в одной строчке. «Как же так? Ведь все – правда!..» А получилось утомительно, длинно, общеизвестно, с мелкими частностями, которые не помощники делу, а тормоз, да к тому же – стерто по языку и совсем неинтересно даже автору.
    Оказалось, что и самая расправдивейшая правда может быть бесполезной, ничего не проясняющей, а лишь множащей сомнения или нагоняющей тоску. Писатель способен преображать правду жизни в правду искусства, сокращая описательность, а то и вовсе ее минуя, уходя от унылой «объективности», обращаясь непосредственно к живому впечатлению. В описи заложена информация, а во впечатлении – художественный отклик. Этот отклик – иногда мгновенный, а чаще отложенный – и составляет предмет искусства.
    Одним из проявлений такого отклика служит литературный портрет. С искусством портрета лучше всего знакомиться на «выставке» мастера. По части изобразительности первенство Бунину отдавали все его современники, включая Льва Толстого. Прислушаемся к ним. Выделим и рассмотрим несколько образцов портретной галереи Бунина.
    «Егорка»
    Выносил из лавки Егорка, подручный, мучные мешки и начинал вытрясать их. Макушка клином, волосы жестки и густы – «и отчего это так густы они у дураков?» – лоб вдавленный, лицо как яйцо косое, глаза рыбьи, выпуклые, а веки с белыми, телячьими ресницами точно натянуты на них: кажется, что не хватило кожи, что, если малый сомкнет их, нужно будет рот разинуть, если закроет рот – придется широко раскрыть веки («Деревня», 1909).
    Хотя выразительность портрету Егорки придает целый букет эпитетов и уподоблений: лицо косое (как яйцо), глаза рыбьи, ресницы телячьи, – всю погоду здесь делает наблюдение за кожей рта и век: рот открывается – веки закрываются и наоборот. Такое не заметит и самый добросовестный описатель.
    Это видение возникает не из неподвижной фиксации, а из впечатления, развернувшегося во времени. Оно не копирует реальность, но преображает ее, обогащая ассоциациями, умножая на фантазию, делает новой, а потому интересной для всех, кто не смог увидеть ее так. Можно предположить, что как только воображению автора предстали выпуклые, рыбьи глаза Егорки с туго натянутыми на них веками, сразу вынырнула и собственно рыба, открывающая рот и хлопающая глазами. Окончательный штрих состоял в том, что она делала это поочередно. Кожи не хватало.
    «Дама с дымящейся папиросой»
    ...тотчас вошла и она, тоже покачиваясь на каблучках туфель без задка, на босу ногу с розовыми пятками, – длинная, волнистая, в узком и пестром, как серая змея, капоте с висящими, разрезанными до плеча рукавами. Длинны были и несколько раскосые глаза ее. В длинной бледной руке дымилась папироса в длинном янтарном мундштуке («Пароход “Саратов”», 1944).
    Удивительно, как Бунин не боится монотонно повторять одно и то же: дама – длинная, глаза у нее – длинны, рука длинная и длинный мундштук. Но самое удивительное, что это однообразие, не успевая надоесть, успевает, как канва, обозначить для прорисовки все что требуется: волнистую, серую фигуру в капоте – узкую, как змея, и такую же гибкую; разрезанные полосы рукавов, как у красавицы Бакста; дымящуюся папиросу в мундштуке – тоже длинную, тоже в длинном.
    (Не тот ли самый мундштук, спустя целую вечность, докурит Одри Хепберн за «завтраком у Тиффани»?)
    В этой легкой раскосости, извилистости, вытянутости, утонченности – весь шарм русского модерна, и весь он у нас перед глазами: от розовой пятки до огонька папиросы. Но есть вопрос: дама вошла, «тоже покачиваясь на каблучках туфель»; что значит тоже? Тоже – как кто? Это не мелочь и не оговорка. Это осталось за рамкой выделенного нами портрета, чуть выше. Дверь офицеру, пришедшему к даме, «отворила маленькая, очень порочная на вид горничная на тонких качающихся каблучках». Точно так же покачивается на каблучках и ее хозяйка с дымящейся папиросой...